Валерий Пылаев 
Апраксин двор

Волков (Пылаев) – 2

https://litmir.club2023
Аннотация

Герой, воитель, спаситель, защитник обездоленных, рыцарь без страха и упрека?.. Ничего подобного. Колдун, чернокнижник, оборотень — вот как меня называли. Чего уж тут скажешь — репутацию я и правда заработал весьма своеобразную. Даже среди себе подобных. Но как не помочь старым коллегам — особенно когда весь мир катится под откос? Если бы я тогда знал, чем все это закончится! Крохотная ошибка в ритуале — и вот я уже в чужом мире. На дворе 1909 год, миром правят наделенные Талантом аристократы, а из Прорывов прямо на улицы Петербурга лезет всякая нечисть. Ни друзей, ни знакомых, ни денег, ни титула — только непривычное тощее тело, фуражка гимназиста и жалкие остатки прежних способностей. Впрочем — какая разница? Работа есть работа.

Волков. Апраксин двор

Глава 1

— Владимир Петрович… Милости просим, милости просим! — Рослая фигура в ливрее распахнула передо мной дверь. — Давно уже ждем вас… Сейчас человеку скажу — мигом борщеца подаст. Или, может, водочки изволите?
Швейцара будто подменили — хотя, конечно же, у входа дежурил тот же самый, что пару дней назад пытался прогнать меня подзатыльником. Уж не знаю, какие именно инструкции выдал местному персоналу Кудеяров, но на этот раз все вели себя так, будто в «Медвежий угол» пожаловал кто-то из старших чинов — а то и сам градоначальник.
— Не время сейчас водку пьянствовать, любезный. — Я поднялся по ступенькам. — Я к хозяевам по делу.
— Тогда это вам наверх, Владимир Петрович. Фома Ильич там уже, с самого утра — весь в работе. — Швейцар в очередной раз скрючился, неуклюже изображая учтивость. — Проходите, будьте любезны… А ежели чего нужно — только свистните, вмиг принесем!
Подобострастие уже понемногу начинало утомлять — и внутри его не стало меньше. Нет, конечно, официанты не бросились ко мне с подносами наперевес, да и девицы из варьете вели себя скорее сдержанно, однако улыбок, поклонов и приветствий по имени-отчеству я успел собрать столько, что по лестнице поднимался уже с искренним облегчением. На втором этаже меня встречали тоже весьма учтиво, но хотя бы без всего… вот этого.
— Владимир! Проходи, проходи, располагайся. — Кудеяров поманил меня в рукой. — Только дверку прикрой, уж будь любезен… Денежки чужих глаз не любят.
Да, чего-чего, а этих самых деженек в уже знакомом мне зале для карточных игр хватало с избытком: чуть ли не весь стол покрывали купюры. В основном мелкие — зеленые, красные, синие и розовые, двадцатипятирублевые. Зато их было столько, что пачки приходилось укладывать рядами. Их уже накопилось десятка полтора-два, а кучу смятых бумажек вокруг пепельницы, похоже, еще даже не начали разгребать.
Интересно, откуда? Я догадывался, что налет на воровской притон может подразумевать и вполне материальную выгоду, но масштабы успеха, похоже, недооценил. И пока я ковырялся с Прошкой и носился с ведром, задорно поливая керосином искалеченное нутро «Каторги», кто-то из Кудеяровых озаботился… скажем так, более насущными вопросами.
— Изрядно, изрядно. — Я щелкнул ручкой на двери и неторопливо прошел вглубь помещения. — Я не вовремя?
— Ну как же, Владимир? Ты-то как раз вовремя. — Кудеяров указал на денежные развалы. — Как раз поможешь сосчитать.
— Откуда ж такие богатства, — поинтересовался я. — И что — все ваше?
— Нет, Владимир — это все наше  . Не врали, значит — Прошка у себя целый воровской общак держал. И вам с твоими гимназистами тут четверть положена… Да не морщись ты! Сказано же: что с бою взято — то свято. — Кудеяров хитро ухмыльнулся. — Или опять отказываться будешь?
После того, как лично, своими руками зарезал верховного урку всего Апраксина двора?
— Да я-то не буду, с чего бы. — Я пожал плечами. — А вы, Фома Ильич — вот так и отдадите, за здорово живешь?
— Ну… Я, может, и пожадничал бы, да брат настоял. Говорит — если Володьку обидишь, так если не он — тогда я тебе по лбу дам. — Кудеяров с деланным испугом чуть втянул голову в плечи. — А у него кулачищи — сам видел…
— Ну а как иначе-то, Фома⁈
За шелестом купюр я не услышал, как открылась дверь — зато раздавшийся на весь зал медвежий рев не услышать было сложно. Старший из братьев Кудеяровых радостно продемонстрировал два ряда крепких желтоватых зубов, хлопнул меня по плечу так, что я едва не улетел на стол — и, прихрамывая, направился к дивану.
— Как иначе? — повторил он, усаживаясь и вытягивая ноги. — Вот ты когда с артелью на охоту идешь соболя или куницу бить — шкуры все себе забираешь? Или делишь по совести?
— Все, уболтал, уболтал, — Кудеяров рассмеялся и бросил на край стола очередную пачку. — Только у нас тут, Федор, не шкуры и не золото, а очень даже наличные средства. И надо бы их в нужно место определить, а то как бы чего нехорошего не вышло.
— Это в банк? — догадался я. — А не спросят… ну, откуда взялось? Сумма-то солидная, Фома Ильич.
— В банке, может, и спросят. — Кудеяров поднял с пола здоровенную кожаную сумку и принялся складывать деньги. — А вот уважаемый Соломон Рувимович лишних вопросов задавать не любит. Обстряпает все в лучшем виде. А если пожелаешь, Владимир — то и в дело твои капиталы определит, а вернет с прибылью… Человек надежный, проверенный.
У меня было не так уж много оснований доверять даже самым надежным и проверенным людям, но причин держать у себя дома целую кипу наличности оказалось еще меньше. Желающих вогнать мне финку в поясницу наверняка и так имелось в избытке — и я уж точно не собиралась пополнять их число любителями шальной наживы.
— Что ж, видимо, придется нанести визит уважаемому Соломону Рувимовичу, — вздохнул я.
— Заодно будет и повод познакомиться получше. С такими… скажем так, талантами, Владимир, ты в Петербурге не потеряешься. — Кудеяров застегнул сумку и протянул мне. — Самое время обзавестись нужными связями. Составишь Федору компанию?
Конечно, я не слишком-то верил в добродушие или тем более кристальную честность купца первой гильдии. Его брат, пожалуй, и правда мог замолвить за меня словечко, да и вообще казался слишком уж простым и прямолинейным для интриги или обмана, но сам Кудеяров определенно преследовал свои цели — даже если и успел взаправду проникнуться ко мне чем-то вроде дружеских чувств или хотя бы какого-никакого уважения.
И я уже давно догадывался, в чем дело: сильный Владеющий — неплохой союзник для войны с любым противником, но пригодится не только метко стрелять и орудовать крепкими кулаками или финкой. Теперь, когда Прошка стал достоянием истории, передо мной открывались весьма занятные перспективы. Молодость, положение потомственного дворянина, хоть и без титула, какое-никакое образование, характер и незаурядной Талант уже имелись — а капитал мог проложить мне короткую дорогу в самый высший свет столичного общества.
А заодно проложить ее и тем, кто так или иначе поучаствует в судьбе юного, амбициозного, но, фактически, нищего Владимира Волкова прежде, чем он получит… да что угодно — чин, орден, положение при дворе, выгодную партию для брака. Или, если особенно повезет — бонус посолиднее. Из тех неосязаемых благ, которые крайне редко покидают касту аристократов и достаются кому-то извне.
Даже если у этого самого кого-то денег больше, чем у некоторых родовитых князей.
В суетливом и прагматичном двадцать первом столетии это назовут «инвестициями». И мне уж точно не стоило возражать против бодрящего пинка вверх по социальной лестнице. В конце концов, я никогда не был ярым адептом ни аскетизма, ни уж тем более нищеты — хоть и прекрасно уживался обоими. Достаток и сопутствующие ему возможности никогда не бывают лишними.
Смущала только цена. Которую, как известно, рано или поздно приходится платить — за все.
— Почему бы и нет? — Я подхватил сумку с наличными. — Нужные связи мне пригодятся.
— Вот и славно, — кивнул Кудеяров. — А я, пожалуй, наведаюсь в гости к его благородию участковому приставу. Вряд ли кому-то в полиции так уж хочется расследовать несчастье, что случилось с бедным Прохором Михайловичем — но уж точно не помешает… убедиться лично.
Что в переводе с эзопова языка на русский, судя по всему, означает «дать взятку».
— Что ж, в таком случае — доброго дня. — Я пожал протянутую руку и развернулся к двери. — Вы дорогу-то знаете, Федор Ильич?
— Знаю… И хватит уже меня по имени-отчеству величать! А то заладил — Федор Ильич, Федор Ильич… Не привык я к такому. — Старший Кудеяров недовольно нахмурился. — Мы люди простые, из Сибири, к этому вашу политесу не приученные.
— По имени-отчеству, значит, не положено? — усмехнулся я. — А как тогда?
— Да хоть груздем назови, только в корзинку не суй… Не знаю, Володька. — Кудеяров чуть подвинул меня плечом и первым принялся спускаться по лестнице. — Давай дедом Федором буду — ты мне по возрасту как раз во внуки и сгодишься.
— А свои-то внуки есть? — зачем-то спросил я. — Родные?
— Нету. Ни детей, ни внуков — да и где их взять? — Кудея… то есть, дед Федор развел здоровенными ручищами. — С медведицей в лесу любовь крутить, что ли?
— Так то в тайге, — рассмеялся я. — А то здесь. Тебя бы приодеть, дед Федор — первый жених на весь Петербург будешь. Ты у нас господин при деньгах теперь, да еще и сам по себе видный… издалека видный даже.
— Ты, Володька, больно говорливый сегодня!
Новоиспеченный дедушка обернулся, погрозил здоровенным кулаком — но тут же снова заулыбался, ничуть не обидевшись.
— Да ну тебя, — буркнул он, сворачивая к двери. — Чем зубоскалить, лучше скажи — ты машину водить умеешь?
От неожиданности я едва не влетел лбом в дверной косяк. Нет, конечно, я кое-что смыслил в колесной технике. И современной, и той, что была в ходу сотню лет назад… то есть, в этом мире — сейчас. И рано или поздно даже планировал обзавестись собственным авто. Вряд ли местные агрегаты так уж сильно отлиются от своих собратьев из моего девятьсот девятого года, но…
— Немного умею, — осторожно отозвался я.
— Вот тогда ты и поедешь. — Дед Федор полез в карман. — А то документы мне выправили по знакомству — а умения-то никакого и нет. Еще задавлю кого — вовек не расхлебаем, Володька.
— Так позвал бы шофера. — Я изловчился и кое-как поймал брошенную связку ключей. — Неужто у вас здесь нету?
— Николашка брата к приставу повезет. А кроме него, считай, никого… Фома говорит — в столице солидному господину положено с собственным экипажем ездить. — Дед Федор хитро оскалился. — Вот и полезай, Володька — ты у нас самый солидный и есть… А я лучше рядышком посижу.
Насчет «солидного» я бы, пожалуй, поспорил — и в моем мире, и в этом вождение представительских автомобилей всегда оставалось уделом профессионалов, а те самые господа обычно размещались на просторном заднем «диване». Да и представительностью дед Федор сегодня превосходил меня примерно втрое — за последние пару дней он успел обновить таежный гардероб на городской и выглядел… выглядел бы респектабельно — успей этот старый медведь еще постричься и привести в порядок бороду.
Затянутое в костюм-тройку могучее тело будто принадлежало кому-то другому, но выше шеи все осталось прежним. Суровый сибирский великан никуда не делся — и, похоже, все еще никак не мог привыкнуть к столице.
— Что, страшно? — усмехнулся я, открывая дверцу.
— Есть немного. — Дед Федор поморщился и как будто даже чуть втянул голову в здоровенные плечи. — Мне бы лучше пешком пройтись — так оно понятнее как-то, что ли… А тут сидишь — ну прямо как в гробу!

Глава 2

— Руссо-Балт, «эска», восьмидесятый мотор. — Дед Федор уселся в жалобно скрипнувшее кресло и легонько постучал по торпеде. — Наша, отечественная — не французик какой-нибудь!
Эмблему на руле я узнал — а вот саму машину определенно видел впервые. В моем мире предприятие после революции переключилось на выпуск сначала броневиков, а потом самолетов по немецкой конструкции — и до серьезных высот автомобилестроения по вполне понятным причинам так и не добралось.
Конечно, бричка деда Федора не дотягивала ни до роскошного лимузина Кудеярова, ни до «ракеты» его преподобия капеллана Дельвига — и все же выглядела уж точно посолиднее своей скромной родни из самого начала знакомого мне двадцатого века. Да и агрегат под капотом имела, похоже, приличный — судя по звуку и тому, как груженая гимназистом, таежным великаном и целым чемоданом наличных машина тронулась с места. Двигатель тянул без суеты и спортивного задора, но и без каких-либо серьезных усилий. Ни надрыва, ни дикого рева, сотрясающего салон — ничего подобного. Мы просто ехали. По набережной вдоль Екатерининского канала, мимо златокрылых грифонов на Банковском мосту и дальше, к Невскому. Ничего похожего на запрещающие знаки по сторонам как будто не имелось, так что я внаглую проехал прямо под колоннами Казанского собора и свернул направо — как показал дед Федор.
И уже на проспекте дал машине волю и придавил акселератор, обгоняя трамваи, грузовики, таксомоторы и запряженные лошадьми экипажи. Мотор отзывался недовольным гудением, но слушался, а я понемногу втягивался в процесс. Конечно, и в городе, и уж тем более на бездорожье я бы предпочел свою старенькую карбюраторную «Ниву». Коротенькую, юркую и привычную. Не слишком могучую и быструю, зато способную проползти там, где хваленые заграничные «танки» с пневмоподвеской, адаптивной системой, бортовым компьютером и прочими электронными наворотами завязли бы хорошо если не по самую крышу.
Впрочем, по местным меркам даже она оказалась бы тем еще чудом техники.
Но и «Руссо-Балт» справлялся неплохо, понемногу набрав сначала пятьдесят километров в час, а потом и все семьдесят.
— Тихо ты, Володька. — Дед Федор вжался в кресло могучей спиной и даже немного сполз вниз. — Угробишь…
— Не должен, — усмехнулся я. — Куда дальше, на площадь?
Меня никогда не тянуло ни на гонки, ни на лихачество, зато стаж в силу возраста имелся запредельный — побольше обычной человеческой жизни. А юное тело определенно добавляло темперамента, и я шпарил по Невскому так, что остальные участники жиденького движения с сердитым визгом клаксонов шарахались от меня во все стороны.
Кроме одного. Темно-синий автомобиль с хромированной решеткой радиатора и круглыми фарами на крыльях следовал за мной если не от самого «Медвежьего угла», то от угла Невского уж точно. И даже не думал отставать — ни когда я прибавил ходу, ни когда принялся шнырять между попутных машин, на даже когда свернул, миновав площадь. В моем мире к северу от треугольного перекрестка уходил один-единственный Суворовский проспект, но здесь улиц почему-то оказалось целых две. Широкая тянулась прямо, а вторая — чуть поуже — круто загибалась в сторону Александро-Невской лавры.
Туда-то мне и указал дед Федор, всю дорогу исправно работавший штурманом. Он сам толком не водил авто и вряд успел выучить хотя бы центральную часть города — зато путь к конторе уважаемого Соломона Рувимовича, похоже, знал как свои пять пальцев.
— Вот сюда, Володька. Встанешь где-нибудь.
— Ага… — Я еще раз заглянул в единственное мутное зеркальце под крышей салона. — Не нравится мне та машина. От самого Казанского за нами едет — а как я гнал, сами видели.
— Ну, так выйдем да спросим, значит. А если будут плохо вести, — Дед Федор откинул полу пиджака, — так и у нас аргумент найдется.
Я успел разглядеть куцую рукоять обреза — вероятно, того же самого, что неделю назад изрядно проредил популяцию каторжан в окрестностях Апраксина двора. Суровый таежный вояка наверняка мог уже сто раз обзавестись игрушкой посовременнее, но упрямо таскал архаичный огрызок двустволки, заряженный картечью. Впрочем, на небольших расстояниях эта штуковина творила такое, что даже эффективность самого крупного пистолетного калибра на ее фоне… скажем так, несколько терялась.
В конце концов, человек в машине сзади был всего один, а у меня тоже имелось оружие.
— Выйдем да спросим. — Я щелкнул ручкой и толкнул дверцу. — Чего ему надобно…
Таинственный гонщик словно только этого и ждал: не успел я выбраться наружу, как он и сам уже был на улице и даже шагнул вперед… И мне вдруг захотелось на всякий случай отступить — а заодно и проверить «браунинг» под курткой.
Нет, у незнакомца не было никакого оружия — в руках, во всяком случае. Он двигался спокойно и неторопливо, без всякой угрозы, да и габаритов оказался совершенно обыкновенных: постарше нынешнего меня — лет на пять, вряд ли больше. Повыше, пошире в плечах. Назвать его хрупким язык бы точно не повернулся, но рядом с дедом Федором парень смотрелся… нет, пожалуй, все-таки не смотрелся.
Но менее опасным от этого не стал. От него буквально веяло силой Владеющего. И не той, что я без труда чувствовал в Дельвиге или Вяземской, а какой-то другой. Неровной, дерганой, разве что не вопящей в эфире. Сырой, грубой, рвущейся наружу — но не от избытка, а скорее оттого, что хозяин не слишком-то ею управлял. И даже более того — сам становился чуть ли не рабом собственного недоброго Таланта.
На мгновение я почувствовал себя запертым в клетке с крупным хищником. И не обычным животным, которое без необходимости не станет трогать человека. А то ли оголодавшим до потери разума, то ли больным, взбесившимся, способным напасть просто так, от захватившей разум злобы.
Впрочем, все это пряталось так глубоко внутри, что любой другой на моем месте вряд ли бы заметил хоть что-то: внешне господин из темно-синего авто выглядел более чем респектабельно. Тонкое весеннее пальто, дорогой костюм, породистое лицо, аккуратная рыжеватая бородка — такой человек вполне мог оказаться и серьезным дельцом, и чиновником.
И даже наследником какого-нибудь древнего рода.
— Доброго дня. — Незнакомец изобразил что-то отдаленно похожее на поклон. — Волков, Владимир Петрович, верно?
— И он тоже. — Дед Федор хлопнул дверцей и встал со мной рядом. — Вам чего надобно?
— Ходят слухи, что вы… скажем так, взяли то, что вам не принадлежит. И я считаю своим долгом предупредить, что подобное ни в коем случае не…
— Угрожать изволите, сударь?
Великосветский этикет, который старательно пытался изобразить незнакомец, требовал, пожалуй, иного ответа, но дед Федор — впрочем, как и всегда — не полез за словом в карман. Да еще и подкрепил его весьма недвусмысленным жестом: вложил здоровенный кулачище в левую ладонь и хрустнул костяшками так, что слышно было на той стороне улицы.
— Отошел бы ты в сторонку, любезный, — усмехнулся незнакомец. — Много чести — тебе угрожать. У меня с его благородием Владимиром Петровичем беседа, а с лапотниками разговоров вести незачем.
Я бы не удивился, вздумай дед Федор тут же схватиться за обрез. Или шагнуть вперед и одним ударом вбить зарвавшегося пижона в асфальт по самую шею. Но, на наше счастье, великан уже успел сообразить, что не все проблемы можно решить пудовыми кулаками — и особенно в столице. С его стороны раздалось сердитое сопение… и все.
Впрочем, оставлять такие слова без ответа уж точно не стоило.
— С лапотником? — Я нахмурился и чуть подался вперед. — А вы, вероятно, считаете себя человеком благородным, ведь так? А сами даже не потрудились назвать собственное имя.
Глаза незнакомца сверкнули. И не только от гнева в переносном смысле, но еще и в самом что ни есть прямом. Дикий Талант рвался наружу, явно желая расколоть благообразную оболочку и выпустить что-то или кого-то весьма неприятного.
— Мое имя — Михаил Тимофеевич Грозин, — буркнул незнакомец — и с нажимом уточнил: — Барон Грозин.
Надо же, целый титул… хоть и не первого сорта. Если в этом мире дела обстояли так же, как и в моем старом, баронское достоинство появилось в России только при Петре Великом. Оно или переходило через границу вместе с иностранцами из знатных семей, или — по большей части — жаловалось промышленникам и банкирам из состоятельных и полезных обществу и короне граждан. Судя по фамилии, происхождения Грозин был местного, так что похвастать по-настоящему крутой и древней родословной определенно не мог.
Впрочем, делиться своими догадками вслух я не стал — иначе дело определенно бы закончилось стрельбой или по меньшей мере мордобоем.
— И что же нужно вашему благородию от простого гимназиста? — поинтересовался я. — Если уж вам зачем-то было угодно мчаться за нами от самого Казанского собора.
— Ничего особенного… — Грозин многозначительно скосился на чемодан в руках деда Федора. — Просто хотел посоветовать осторожнее выбирать друзей. Даже с человеком ваших способностей может случиться беда… Особенно если этот человек перейдет дорогу по-настоящему влиятельным людям.
Завуалированные намеки и изящные фигуры речи давались Грозину на двойку с минусом — сказывались то ли пробелы в образовании, то ли буйный нрав, то ли самое обычное врожденное скудоумие. Зато выводы были яснее некуда: спалив «Каторгу» и обобрав покойного Прошку, мы с семейством Кудеяровых изрядно наступили на хвост кому-то из сильных мира сего. Похоже, какая-то часть криминальных денег в чемодане деда Федора должна была идти наверх, прямиком в карманы титулованных аристократов… Или скорее кого-то из их окружения — лично замазываться в подобных делах их сиятельствам все-таки не с руки.
Прямо как в моем родном мире.
— Совет я услышал. Выводы сделал. — Я коротко кивнул. — Благодарить, уж извините, не буду. Ваше благородие.
— Уверяю, у вас еще будет такая возможность. А вот извиниться… извиниться, боюсь, может оказаться уже поздно. Доброго дня, судари.
Грозин снова изобразил поклон и тут же развернулся и зашагал обратно к машине. Дед Федор проводил его благородие барона таким взглядом, будто всерьез подумывал всадить ему заряд картечи между лопаток. И даже я сам… скажем так, задумался: уж не знаю, был ли Грозин тем самым бенефициаром Прошкиных капиталов, или только представлял интересы нечистого на руку аристократа рангом повыше, чутье подсказывало: мы непременно еще увидимся.
И следующая встреча запросто может оказаться весьма… насыщенной.
— Ладно, Володька, пойдем, — проворчал дед Федор, поправляя полу пиджака. — Дела сами себя не сделают.

Глава 3

— Левинзон и сыновья, — прочитал я здоровенную вывеску.
Темно-коричневые буквы на белом фоне растянулись чуть ли не на весь фасад здания. И не только бросались в глаза, но и загодя поддавливали возможных посетителей авторитетным масштабом. А вот с информативностью у вывески оказалось так себе: о точном количестве сыновей, равно как и о профиле солидной конторы мне пока что приходилось только догадываться… Видимо, нужные люди все знали и так.
А ненужные сюда приходили нечасто.
— Милости прошу, сударь, — улыбнулся я, открывая дверь деду Федору с драгоценным чемоданом.
Вопреки ожиданиям, никто не бросился встречать нас у порога. Ни сам уважаемый Соломон Рувимович, ни даже кто-то из его отпрысков. Контора явно работала с самого утра, но почему-то выглядела так, будто все внутри вдруг удрали через какой-нибудь запасной выход… Может, так оно и было. Сыновья и прочие служащие отсутствовали напрочь, а сам хозяин нашелся только в кабинете. Он скрючился за подоконником и до сих пор пытался разглядеть что-то сквозь щель в задернутых шторах, хотя на улице не происходило ровным счетом ничего интересного.
И вид при этом имел весьма и весьма испуганный.
Соломон Рувимович и в нашу первую встречу не воплощал собой отвагу и твердость духа, а теперь и вовсе напоминал замерзшего воробья: нахохлился и старательно втягивал голову в покатые плечи, а когда мы с дедом Федором зашли в кабинет — разве что не подпрыгнул, разворачиваясь.
— Хвала Господу это вы! — прошипел он — так тихо, будто кто-то мог услышать нас с улицы. — Что там случилось?
— Просто один барон с дурными манерами. — Я пожал плечами. — Ничего особенного.
— Значит, мне не показалось… Это Грозин! — Соломон Рувимович снова полез лицом между штор. — Он здесь⁈
— Подозреваю, его благородие уже уехал, — отозвался я. — Можете… Да поднимитесь уже, в конце то концов! Никто вас не тронет.
— Мне бы такую уверенность, юноша! Вот что я имею вам сказать: Михаил Грозин — весьма опасный человек! — Соломон Рувимович кое-как встал и тут же уперся руками в округлые бока. — И я бы не стал завидовать тому, кто с ним поссорится. Вы ведь не?..
— Нет, не думаю. — Я указал на чемодан в руках деда Федора. — Но он явно намекнул, что мы взяли… кое-что чужое.
— И привезли это сюда, ко мне⁈
Соломон Рувимович дернулся, подпрыгнул и выпучил глаза так, что я всерьез начал опасаться, как бы они не выскочили наружу окончательно. Видимо, Грозин и правда имел весьма однозначную репутацию — раз уж одно его имя заставило владыку финансовой конторы, матерого столичного дельца носиться по кабинету, как перепуганного цыпленка по курятнику.
— О горе мне, горе! — Соломон Рувимович картинно схватился за седеющие черные кудри. — Нам всем конец, совсем конец, судари!
Уж не знаю, было ли это все спектаклем, разыгранным для нас специально, или бедняга страдал вполне искренне — выглядело весьма убедительно. Всклокоченный вихрь в черном деловом костюме метался из стороны в сторону. Хватал что-то со стола или полок — и тут же швырял обратно. Ругался, стонал, хрипел, рвал на себе и без того не слишком-то густые волосы и бешено вращал глазами. То выглядывал в окно, то снова задергивал шторы так, будто сквозь них мог пролезть страшный барон собственной персоной. В общем, вел себя как человек, который то ли вот-вот готовился сойти с ума…
То ли уже.
— Что с ним такое? — поинтересовался я.
— Распереживался, болезный. — Дед Федор неторопливо пристроил чемодан с наличкой на ближайший стол. — Видать, не врут все-таки слухи.
— Это какие?
— Да всякое болтают, Володька. Сам знаешь — чего только люди не придумают. Сам-то я в Петербурге человек новый, Грозина в первый раз вижу — про него тебе лучше Фома расскажет. — Дед Федор задумчиво почесал косматую городу. — Но если уж почтенный Соломон Рувимович от таких разговоров ума лишился — значит, что-то и взаправду есть… В общем, воровской общак — им не только Прошка покойный ведал, но и этот самый…
— Да кто ж об этом не знает⁈ — снова заверещал испуганный голос. — Кто не знает, я вас спрашиваю? Господь милосердный, за какие грехи мне это все?..
— Прекратите! — Я поймал пролетавшего мимо Соломона Рувимовича за плечи и тряхнул так, что зубы клацнули. — Успокойтесь сейчас же… И присядьте уже, наконец!
Как ни странно, подействовало. То ли от неожиданности, то ли от самого обычного испуга бедняга тут же перестал вопить и дергаться — и я без особого труда протащил его через весь кабинет и буквально засунул в огромное кожаное кресло за столом.
— Вот, выпейте воды, любезный. — Я подхватил стоявший рядом графин и потянулся за стаканом. — И постарайтесь объяснить, что вас так… тревожит.
Похоже, способности понемногу возвращались. Конечно, на полноценную телепатию их вряд ли хватило бы и раньше — слишком уж сложным делом неизменно оказывалось вмешательство в чужой разум. Но фокус попроще удался, и как будто даже без особого труда: стоило мне сунуть в руку Соломону Рувимовичу стакан с водой и легонько коснуться кончиками пальцев мокрого от холодного пота лба, как несчастный тут же обмяк и задышал спокойно… Пожалуй, даже сонно — видимо, я все-таки перестарался, оттягивая излишки энергии.
Но уж лучше так, чем слушать эти вопли.
— Господь милосердный… благодарю. — Соломон Рувимович несколько раз стукнул зубами о край стакана и закашлялся. — Прошу, не подумайте, что я спятил — но ваши… ваш поступок может дорого нам всем обойтись.
— Не сомневаюсь, — вздохнул я. — Если уж мы сцапали средства, которые кто-то привык считать своими. Впрочем, разве может один человек, даже Владеющий и титулованный дворянин, быть настолько… опасным?
— Может! Если его имя… Михаил Грозин. — Дрожащий голос снова перешел на шепот, так и не отважившись произнести имя барона в полную силу. — Если хотя бы половина из того, что о нем говорят — правда, нам всем…
— Это я уже слышал. — Я бесцеремонно уселся прямо на стол, нависая над скорчившемся в кресле Соломоном Рувимовичем. — Если даже ваш Грозин и правда связан с покойным Прошкой или другими бандитами… Поверьте, кучка каторжан — точно не то, чего нам следует бояться.
— Не все вопросы можно решить оружием или кулаками, друг мой. У барона не только целая армия людей, но и весьма высокие покровители… Даже знай я точно — не отважился бы назвать их имена. Но если слухи не врут, — Соломон Рувимович еще понизил голос, — Грозин выполняет для высшего света столичной знати то… То, что принято называть грязной работой — и все сходит ему с рук!
— И это отличные новости, любезный. — Я скосился на застывшего в дверях огромной статуей деда Федора. — Если с его благородием вдруг случится несчастье — едва ли хоть кто-то поспешит на помощь. Аристократы не станут… скажем так, афишировать подобные знакомства. Более того — наверняка кое-кто из высшего света столицы предпочел бы видеть Грозина мертвым, а не живым.
— Возможно, друг мой, возможно. — Соломон Рувимович понемногу успокаивался. — Но вы даже представить не можете, что это за человек — и на что он способен.
— Не вижу никаких причин беспокоиться, — усмехнулся я. — Если уж мы заварили эту кашу — придется расхлебывать до конца. Вы приняли решение, и менять его, пожалуй, слишком поздно… Даю вам слово, любезный. — Я опустил ладонь на плечо Соломона Рувимовича. — Пока я жив и нахожусь в добром здравии — никто не посмеет тронуть вашу семью хоть пальцем. И с вашей головы не упадет ни единый волос… Конечно же, если вы снова не приметесь выдирать их сами.
Не знаю, что подействовало сильнее — то ли понемногу возвращающиеся способности, то ли нужные слова. А может, когда я упомянул о делах, в испуганном человечке в кресле снова проснулся финансист — он снова почувствовал себя в своей тарелке — и тут же уселся ровно.
— Да, конечно… Конечно же — дела в первую очередь. Как говорится, война войной, а доход… — Соломон Рувимович бесцеремонно выдернул из-под моей пятой точки целую кипу каких-то бумаг с печатями. — Я так понимаю, вас интересуют вклады в наше общее дело…
Я кое-что смыслил в колдовстве. И неплохо умел обращаться с любым видом холодного или огнестрельного оружия, когда-либо изобретенного человечеством. За сотни лет даже без малейшей искры таланта обучишься чему угодно…
Почти — чему угодно. Возня с векселями, облигациями и прочей ценной макулатурой так и осталась для меня темным лесом. Не то чтобы я совсем уж не понимал пространных речей уважаемого Соломона Рувимовича, но немалая часть пуль его коммерческой премудрости отскакивали от брони моего разума, не оставив даже царапины. В конце концов, я не одну сотню лет обходился без всех этих заморочек в том мире — да и в этом становиться финансистом уж точно не собирался. Вполне достаточно и того, что мои наличные средства пойдут в дело, но кое-какой суммой я смогу распоряжаться самостоятельно.
Не самой большой, конечно же — по меркам того же Кудеярова. Немыслимо огромной для Фурсова, Петропавловского и кого-то вроде дядьки Степана. Лично я же находил ее… скажем так, достаточной — для достойной жизни, обновления гардероба и, что самое главное, решения кое-каких насущных задач, о которых распространяться уж точно не следовало. Остальное меня волновало мало — но Соломон Рувимович зачем-то принялся объяснять все подряд, чуть ли не до малейших деталей.
Поэтому из-под вывески «Левинзон и сыновья» мы с дедом Федором выходили уже под вечер и вымотанные так, будто не сидели в просторном кабинете, а таскали кирпичи.
— У-ф-ф-ф… Я уж думал, помру, Володька. Не дай бог Фома еще раз сюда отправит — в лоб дам, честное слово.
— Добро пожаловать в столицу, сударь, — усмехнулся я. — То ли еще будет.
— Да уж, блистательный Санкт-Петербург, растак его. — Дед Федор заскрипел пружинами сиденья, усаживаясь поудобнее. — Только, это самое… Володька, ты мне знаешь чего пообещай?
— Не знаю. — Я пожал плечами. — Но вы скажите.
— Тьфу! Тебе лишь бы зубы скалить… Дурь молодецкую показываешь — это дело хорошее, правильное. — Дед Федор улыбнулся — и вдруг сурово сдвинул брови. — Но вот что я тебе скажу: с Грозиным не связывайся, даже если сам полезет. Не по зубам он тебе, Володька.
— Это почему? — поинтересовался я.
— Потому. — Дед Федор насупился и шумно выдохнул через нос. — Крути баранку давай — и лишнего не спрашивай.

Глава 4

Вернувшись домой, я тут же плюхнулся спать, но даже утро не принесло облегчения: перед глазами до сих пор мелькали циферки и графы таблиц, и даже поездка в трамвае не смогла вытряхнуть их из головы. В конце концов я вышел сразу после Николаевского моста и дальше двинулся пешком, чтобы хоть немного проветриться.
Получилось — если не выдохнуть окончательно, то хотя бы отключиться, и теперь ноги несли меня сами. За Мойку, потом налево, мимо дворца Юсуповых. Прямо по улице, которую в этом мире вряд ли назвали в честь декабристов. Поворот, еще поворот — и снова прямо, до самого Гривцова… то есть, Демидова переулка — и потом по мосту через Екатерининский канал.
И только на этой стороне я понял, куда пришел.
Кондитерская на набережной выглядела совершенно обыденно — и вряд ли хоть чем-то отличалась от десятков подобных себе, раскиданных по всему центру города. Да и была самой обычной… если не считать того, что я определенно сюда ходил. Часто, чуть ли не каждый день — кофе здесь всякий раз варили отменный.
В моем старом мире.
И здесь же в меня стреляли. Год назад, в марте девятьсот восьмого… того девятьсот восьмого. То ли обычные бандиты, то ли чей-нибудь ревнивый муж. А может, и политические, приняв за кого-то другого. В те времена в Петербурге уже было неспокойно. Я так и не узнал, кто желал мне смерти — били с той стороны канала, издалека и в спину… и тут же удрали.
Удивительная штука память. Иногда забываешь чуть ли не целые годы — и не из прошлого века, а совсем недавние. А иногда — вспоминаешь то, что было сто лет назад. Без усилий и в мельчайших подробностях, будто в замедленном режиме снова и снова смотришь кино у себя в голове.
Вот я выхожу наружу из той двери. Чашки в руках уже нет — осталась на столике. Есть газета, которую почему-то очень нужно дочитать. Я замедляю шаг, пробегаюсь глазами до конца разворота, качаю головой — видимо, статья мне не очень-то понравилась. Сворачиваю листы в трубку и убираю под пиджак… нет, под бушлат — апрель в том году выдался холодный.
Потом выстрел. Пуля бьет в стену, в лицо летит каменная крошка, кто-то верещит…
— Вот так дела, — пробормотал я, касаясь неровных краев кончиками пальцев.
Отметина осталась и год спустя. Может, немного другая, не той формы, чуть глубже и треугольная, с разошедшимися в стороны по видавшей виды краске трещинами — но точно в том же самом месте, чуть правее угла окна.
Пуля попала сюда — и в том мире, и в этом.
Я шагнул влево и заглянул сквозь стекло в утренний полумрак зала. Посетителей в кондитерской еще не было — слишком рано, но она уже открылась. За стойкой в углу скучала невысокая полная женщина в белой косынке. Может, та же самая — лица я, конечно же, не запомнил, хоть и бывал здесь не раз и не два.
На мгновение даже мелькнула мысль зайти и спросить… только что? Не бывал ли здесь год назад мужик? Какой? Лет тридцати-сорока, среднего роста, крепкий, мрачный, с темной щетиной и сединой на висках. Одетый… одетый как все.
Таких тысячи — в любом мире.
И в любом столетии.
— Владимир Петрович! Ваше благородие, Владимир Петрович!
Засмотревшись на дырку в стене, я не заметил, как рядом со мной остановился знакомый автомобиль. Дверца со стороны водителя распахнулась, и оттуда высунулся и призывно махал мне… Захар — кажется, так его звали. Денщик Дельвига выглядел куда бодрее, чем в нашу первую встречу, да еще и улыбался так, будто почему-то до неприличия обрадовался, увидев меня.
Впрочем, так оно, похоже, и было.
— Владимир Петрович, вот не поверите — я как знал, что вас тут встречу. Меня ж в гимназию отправили, со срочным поручением, — продолжал тараторить Захар, обегая капот автомобиля. — Антон Сергеевич срочно к себе требует!
— Требует? — усмехнулся я.
— Сердечно просит… ваше благородие. — Захар понизил голос и виновато втянул голову в плечи. — Просил передать — помочь надобно, и никак без вас не справиться, Владимир Петрович.
Вот так выбор: провести еще один день в гимназии — или прямо сейчас мчаться навстречу очередной тайне этого мира, на помощь могучему древнему Ордену и лично его преподобию капеллану.
Видимо, получить классическое образование мне все-таки не судьба.
— Ну, если сердечно просит… — Я неторопливо шагнул к автомобилю. — Ладно уж, так и и быть — поехали.
Машина сорвалась с места даже раньше, чем я успел захлопнуть дверцу и как следует устроиться на сиденье. Захар явно спешил, поэтому крутил баранку с солдатской лихостью. Ему, пожалуй, не хватало врожденного таланта и изящной небрежности Дельвига, но их отсутствие он с избытком компенсировал старанием.
И темпераментом: чуть ли не каждый маневр сопровождался недовольным пыхтением, а то и руганью. Захар выжимал из мотора все, что мог, и то и дело подрезал машины и распугивал лошадей могучим ревом из-под капота — но виноватыми неизменно оказывались другие, вплоть до пешеходов и городовых в будках.
Я уже всерьез начал сомневаться, что мы доедем до места в целости и сохранности, но Захар вдруг свернул направо, перемахнул через Неву — и полетел на север по Большому Сампсониевскому проспекту уже без лишней суеты. Здесь дорога оказалась почти свободной, так что у меня, наконец, появилось возможность спокойно оглядеться.
И сообразить, что едем мы явно не на Почтамтскую.
— Уж извините, ваше благородие, — снова заговорил Захар. — Я же вас даже поблагодарить не успел. Сами понимаете — суета такая…
— За что благодарить? — поинтересовался я.
— Так вы же мне жизнь спасли, Владимир Петрович. И даже руку сохранили. Их преподобия не сдюжили — хоть и целителей просили, и самого архиерея звали… Те не смогли, а вы пришли, пошептали — и вот она, как новенькая! — Захар принялся демонстративно трясти затянутой в тонкую перчатку конечностью — и так увлекся, что едва не упустил руль. — Выходит, Талант особый есть в вашем благородии. Или, может, слово какое известно — раз уж такие чудеса творите?
— Много будешь знать — скоро состаришься, — усмехнулся я. — Лучше скажи — мы куда едем? Я гляжу — не к Синоду.
— Так в Парголовскую мызу, ваше благородие. — Захар, в отличие от меня, отозвался с явной охотой. — Антон Сергеевич нынче там остановился, считайте, у самих графов Шуваловых в гостях.
— Это что ж получается — у вас там еще… учреждение?
Я не без труда подобрал слово: «база» тут явно не годилась, а от термина «площадка» веяло чем-то уже более поздним, из советской эпохи. Но, так или иначе, Орден явно располагал ресурсами посолиднее, чем пара этажей в здании на Почтамтской под боком у Святейшего Синода. Впрочем, неудивительно — должны же были капелланы разместить где-то личный состав и оружие. И где-то еще — возможно, на севере города, в Парголово — расположились казармы, арсенал… гаражи, в конце концов.
— Никак нет, ваше благородие. Там только усадьба, парк… дачи господские еще, — отозвался Захар. — Но их сиятельства дозволили — Андрей Павлович лично велел наших разместить. И оказывать всяческое содействие.
Когда Орден просит — ему редко отказывают. И, видимо, не только юные гимназисты, но и целые аристократы графского рода Шуваловых.
Ни светофоров, ни уж тем более пробок по пути, ясное дело, не имелось — так что мы долетели до выезда из города за каких-то минут десять. Но и их хватило, чтобы погода испортилась окончательно. Утро и без того выдалось не самым приятным, а теперь вокруг понемногу становилось… нет, не то, чтобы темно — но как-то серо и мокро. Небо так и не разродилось дождем, зато будто сползло вниз к земле под собственной тяжестью. В воздухе повисло водяное крошево, на стеклах машины снаружи выступили капли, а еще через половину километра мы заехали в такой туман, что Захару пришлось замедлить ход машины и разве что не лечь грудью на руль, выглядывая впереди поворот.
— Вот они, голубчики наши, — проговорил он. — Почти приехали, ваше благородие.
Фигуры в военной форме явно охраняли дорогу — но все равно вынырнули из серой пелены неожиданно, словно вдруг появились прямо перед капотом. Один из них отсалютовал нам, чуть приподняв винтовку со штыком, и отошел в сторону, освобождая проезд. Захар махнул рукой, снова придавил газ — и мы неторопливо покатились вперед.
Вскоре асфальт под колесами сменился грунтовкой, а деревья с каждым метром подступали к дороге все ближе и ближе, и теперь нависали над нами свежей темно-зеленой листвой. Шуваловский парк, который я помнил из двадцать первого столетия родного мира, тоже порой казался диковатым местом, но этот и вовсе выглядел… чуть ли не зловеще. Даже самая обычная ограда, появившаяся из тумана справа от нас, будто сбежала из кадра какого-нибудь древнего черно-белого ужастика.
А готический шпиль с крестом, проплывшие над дорогой где-то слева, лишь усиливали впечатление. Но, вопреки ожиданиям, Захар не свернул к церкви, а проехал чуть дальше и где-то через две сотни метров остановился у забора перед двухэтажным деревянным зданием.
Его я почему-то вспомнил сразу: в моем мире оно стояло на этом же месте и сто с лишним лет спустя. Разве что выглядело иначе — древним, усталым, с заколоченными на первом этаже окнами. С облупившейся и потускневшей от времени краской и ржавой металлической крышей — да еще и просело посередине так, будто всерьез собиралось рухнуть.
Зато здесь его построили совсем недавно. Может, не вчера, но вряд ли больше нескольких лет назад. Стены стояли ровно, все, что могло блестеть — блестело. И даже желтая краска на досках смотрелась свежо, а среди окружающей дом мокрой серой дымки тумана, пожалуй, даже задорно и как-то жизнерадостно.
Если бы не солдаты у калитки, я бы подумал, что это дача какого-нибудь художника, архитектора или поэта — но сейчас здесь безраздельно властвовал Орден Святого Георгия.
— Сюда, ваше благородие.
Захар заглушил мотор и выскочил наружу, явно намереваясь открыть мне дверцу — но я, конечно же, справился быстрее. Через несколько мгновений мы уже обогнули дом и, поднявшись на крыльцо, прошли мимо караульных внутрь. Никакого электричества внутри, похоже, не имелось, и после темноты коридора огонь в камине показался настолько ярким, что я не сразу смог разглядеть людей в гостиной — только силуэты, один из которых показался знакомым.
— Это ты, гимназист?.. Ну, как говорится — добро пожаловать и милости прошу. — Дельвиг, не поднимаясь из кресла, указал рукой на стол. — Погляди, что тут у нас нашлось.

Глава 5

Нитсшест я узнал сразу — и даже на мгновение успел подумать, что на столе перед Дельвигом лежал тот же самый, что его преподобие спалил на моих глазах. Но таких чудес не бывает в этом мире, и чужое темное колдовство не восстало из пепла. Да и череп оказался другой — вытянутый и заостренный. Похоже, птичий. Впрочем, уродливая игрушка меня интересовала мало: ее наверняка сделал тот же самый неизвестный мне заклинатель.
И с теми же самыми целями.
А вот к людям в зале определенно стоило присмотреться: парочка оказалась колоритная. Я ожидал увидеть еще нескольких георгиевских капелланов, солдат или офицеров с пурпурными погонами. Или кого-нибудь из полицейских чинов. Но оба гостя Дельвига были одеты в штатское — да и не слишком-то напоминали служивых.
Первый — чуть смуглый черноволосый мужчина с залысинами. Я уже понемногу привыкал к полумраку, и все же пока не мог даже предположить, сколько ему лет — то ли тридцать с небольшим, то ли хорошо за пятьдесят… В неброской внешности явно проглядывало что-то южное, кавказское, хоть и разбавленное изрядным количеством местных кровей: незнакомец унаследовал от кого-то из предков внушительных размеров нос с горбинкой и густые брови, почти сросшиеся над переносицей.
Близко посаженные глаза оказались не карими, как я ожидал, а скорее серыми, стальными — да и взгляд был под под стать: внимательный и цепкий. Не сердитый, но какой-то настороженный и колючий, будто его обладатель ничуть не обрадовался моему появлению — и даже наоборот. А может, всегда смотрел так… Незнакомец всем своим обликом изрядно напоминал какую-то хищную птицу, а строгий костюм лишь усиливал впечатление, в отсветах пламени камина превращаясь в темное оперение.
— Князь Виктор Давидович Геловани, статский советник, — представил его Дельвиг. — А это…
— Вольский, Петр Николаевич.
Второй гость не стал дожидаться и сам вскочил с дивана, схватил мою ладонь обеими руками и принялся трясти так, будто всерьез собирался оторвать. Это казалось настолько странным и неуместным, что я даже успел засомневаться, не пытается ли уважаемый Петр Николаевич так странно пошутить — но нет, он, похоже, был немыслимо серьезен.
Впрочем, улыбку вызывал даже сам его вид: угловатый, худощавый и неуклюжий, в светлом плаще не по размеру и мокрой твидовой шляпе с обвисшими краями, которую Вольский так и не снял, хоть и находился в помещении. На вид ему было не так уж много лет — где-то шестьдесят с хвостиком, но мне почему-то сразу захотелось назвать его старичком.
Не стариком, а именно старичком — то ли из-за седой всклокоченной бородки, то ли из-за слегка запотевшего пенсне на носу, за которым подслеповатые болотного цвета глава казались втрое больше. А может, из-за землистого оттенка кожи на лбу и щеках — Вольский выглядел так, будто то ли изрядно устал, то ли уже давно страдал от какой-то хронической болезни.
Но если неведомая хвороба и вытянула из бедняги силы с остатками молодости, то жизнерадостности уж точно не лишила: двигался старичок весьма и весьма бодро, хоть и с грацией деревянной куклы — да и улыбался так, словно прямо сейчас наблюдал перед собой что-то до неприличия забавное.
В общем, был абсолютной противоположностью первого гостя Дельвига, строгого и молчаливого. И в манерах, и в самой внешности Вольского имелось что-то гротескное, словно он отчаянно пародировал сам себя, почти превращаясь в откровенно комедийного персонажа. На мгновение даже показалось, что я уже видел кого-то похожего. То ли на киноэкране в какой-нибудь старой комедии, то ли на карикатурах начала двадцатого века… а может, и вовсе в мультфильме. Что-то вроде слегка сумасшедшего ученого — только не обаятельного в своем гениальном безумии дока Эммета Брауна, а скорее улыбчивого и добродушного Айболита.
И ощущение меня, похоже, не обмануло.
— Сибирский императорский университет, профессор историко-филологического факультета… отставной, — продолжал тараторить Вольский. — Известный на всю нашу необъятную страну собиратель легенд и фольклора, автор превеликого множества книг и статей в журналах. Также имею честь быть близким знакомцем его превосходительства…
— Петра Николаевича попросили… попросили оказать помощь Виктору Давидовичу. — Дельвиг снова указал на Геловани. — И он любезно согласился…
— Ну как же, как можно отказать, если сам градоначальник обратился — лично! Дескать, никто кроме вас, милостивый государь, ровным счетом ничего не смыслит в подобном. И если уж отечеству непременно нужным мои особые познания… — Вольский явно собирался рассказать все сам, а не слушать других. — К тому же Парголовская мыза весной чудо как хороша! Даже если погода выдалась дурная — сложно отказать себе в небольшой прогулке перед завтраком. Только я, признаться, задумался — и бродил куда дольше, чем следовало… Только вошел, видите? — Вольский виновато улыбнулся и демонстративно подергал себя за отвороты плаща. — Как раз аккурат перед вами, уважаемый…
— Волков. Его благородие Владимир Волков. Учащийся Шестой петербургской гимназии и мой… протеже. И раз уж мы все теперь знакомы — могу ли я попросить вас, любезный Петр Николаевич, перейти, наконец, к делу?
Дельвига явно уже успел изрядно утомить словоохотливый старикашка, которого ему, похоже, прислали в нагрузку с чинушей из неведомо какого ведомства. Да и сам Геловани едва ли был в восторге от подобного… скажем так, напарника и коллеги. Но виду, конечно же, не подавал: его сиятельство с самого начала разговора не только не проронил ни слова, но и, казалось, даже не двигался. И если бы не внимательный взгляд, неторопливо скользящий от меня к уродливой штуковине на столе, его и вовсе можно было бы принять за изваяние.
— К делу?.. Конечно, конечно же — как вам угодно, Антон Сергеевич, — закивал Вольский. — Полагаю, вам, милостивые судари, хочется поскорее узнать, что же за… что же за гадость попала в руки наших доблестных защитников. И едва ли хоть кто-то здесь знает о скандинавских проклятиях, верно?
Я знал — и, вероятно, раз этак в сто побольше уважаемого Петра Николаевича. Но, разумеется, промолчал: во-первых меня пока еще не спрашивали. А во-вторых — вопрос явно был из риторических. Вольский не ждал ответа — да и вообще, похоже, куда больше любил рассказывать, чем слушать.
Одно слово — профессор.
— То, что мы сейчас наблюдаем перед собой, представляет собой уменьшенную… и, пожалуй, слегка видоизмененную копию так называемого нитсшеста древних викингов. Нит-с-шеста, — Вольский повторил заковыристое слово чуть ли не по буквам. — Скандинавского ритуала, целью которого было навредить своему недругу. Для этого заклинатель брал копье или обычную деревянную палку длиной примерно с человеческий рост и вырезал на ней руны. А затем насаживал на нее отрезанную голову лошади и втыкал в землю. Морду следовало развернуть в сторону, где находилось жилище будущей жертвы проклятия. Также колдовство подразумевало обращение к темным силам… Впрочем, отдельные источники указывают, — тут же поправился Вольский, — что иной раз в подобной магии могли помочь и языческие боги. Не случайно того же Одина, которого в кельтской традиции именуют Вотаном, считают покровителем не только воителей, но и мудрецов, знахарей…
Дальше я почти не слушал. Реальных фактов — даже чисто исторических — старикашка сообщал не так уж много, а домыслы и результаты сомнительных исследований меня интересовали мало. Да, по форме исполнения и способности убить человека за считанные часы неведомое колдовство действительно чем-то напоминало скандинавский нитсшест, но на этом сходство, пожалуй, и заканчивалось. Его целью явно было не навредить кому-то конкретному или даже целому семейству… впрочем, и с этим уродливая палка с птичьим черепом наверняка справилась бы неплохо: если уж нашествие Упырей едва не стоило жизни целому георгиевскому капеллану, можно только представить, что бы зубастые сотворили с обычным человеком — вздумай кто-то спрятать нитсшест у него в доме.
— Однако, как вы можете заметить, милостивые судари, это… эта штука заметно меньше. — Вольский чуть привстал и протянул руку к столу. — Да и вообще выглядит скорее поделкой ребенка, чем…
— Не трогайте!
От грозного окрика Дельвига у меня на мгновение заложило в ушах. Даже невозмутимый Геловани вздрогнул, а несчастного старикашку и вовсе швырнуло обратно в кресло. Огонь в камине — и тот затрепетал от мощи Таланта, хлестнувшей от капеллана во все стороны.
— Господь милосердный, Антон Сергеевич… вы что, смерти моей желаете? — пробормотал Вольский, массируя себе грудь слева под ключицей. — Так ведь и кондрашка хватить может — в моем-то возрасте!
— Прошу меня простить, сударь, — буркнул Дельвиг. — Мне стоило сказать раньше, конечно же. Но эта вещь небезопасна. И я настоятельно не советую прикасаться к ней. Наденьте перчатку, если вам угодно — или хотя бы возьмите тряпицу… И бога ради, будьте осторожны, Петр Николаевич!
— Нет уж, благодарю покорно! — Вольский сложил руки на груди и насупился. — Признаться, мне и самому не слишком-то хотелось трогать эту гадость… Но неужели вы и правда считаете, что нитсшест может кому-то навредить?
— Вы ведь сами сказали, что это древнее проклятье. — Дельвиг пожал плечами. — Темная магия.
— Конечно, всякое может быть… Но едва ли все это многим больше самого обычного суеверия, Антон Сергеевич, — улыбнулся Вольский. — Фольклор, если хотите — точно такой же, как Баба-Яга или Кощей Бессмертный из старых русских сказок. Разумному человеку не стоит недооценивать знания и наследие предков — но уверяю вас, эта странная палочка с птичьей головой на деле не более чем…
— А я уверяю вас в обратном! — Дельвиг поправил сползающие с носа очки. — И хоть у меня пока нет даже догадок о природе той силы, что заключена в нис… нитсшесте — мы уже имели несчастье наблюдать, как…
Договорить его преподобие не успел — где-то снаружи громыхнул выстрел. И не успело эхо от грохота затихнуть среди деревьев вокруг дома, как ему в ответ раздался вой. Хриплый, протяжный, похожий на волчий — разве что слегка булькающий.
Будто где-то неподалеку спрятался огромный лесной хищник, страдающий бронхитом.
— Господи… что это⁈ — Вольский еще сильнее вжался в спинку дивана. — Вы слышали, судари?
— Полагаю, солдаты кого-то заметили.
Геловани подал голос впервые с самого начала беседы. Видимо, решил, что появление неведомой твари стоило его внимания — в отличие от сомнительной болтовни о древних скандинавских проклятиях. Но и это ничуть не смутило статского советника — он все так же сидел неподвижно и даже говорил ровно, почти монотонно. Как автомат.
— Упыри? — поинтересовался я. — Кого-то только что подстрелили.
— Боюсь, дела обстоят… несколько хуже. — Дельвиг чуть согнулся вперед и рывком поднялся из кресла. — Судя по всему, к нам пожаловал Леший.

Глава 6

— Леший? Это чудовище⁈ — От испуга Вольский дал петуха, сорвавшись на сдавленный писк. — Господи, Антон Сергеевич… Но ведь там солдаты — и мы в безопасности, ведь так?
— Пожалуй, — отозвался Дельвиг. — Но я все-таки выгляну наружу. С Лешим не так уж просто справиться.
— Если так — я с вами. — Геловани поднялся из кресла. — Если мне не изменяет память, у Георга Егоровича неплохая коллекция ружей. И он вряд ли станет возражать, если мы позаимствуем парочку, чтобы поохотиться.
— Тогда я тоже в деле. — Я опустил портфель с учебниками и тетрадями на пол. — Солдатам наша помощь не помешает. Петр Николаевич, думаю, вам лучше будет…
— Ну уж нет! — Вольский колобком скатился с дивана. — Я не собираюсь оставаться здесь один, пока снаружи бродит это чудище!
Дельвиг протяжно вздохнул, но возражать не стал — и тут же развернулся к двери. Мы поднялись на второй этаж. Наверное, в кабинет хозяина, того самого Георга Егоровича. В целом внутреннее убранство дома не слишком-то напоминало жилище любителя охоты, но коллекция в широком застекленном шкафу между книжных полок и правда оказалась впечатляющая: одних ружей я насчитал чуть ли не дюжину.
— Американский «винчестер»? — Дельвиг осторожно достал крайнее слева. — Неплохая игрушка. И довольно редкая в наших краях.
Куцый ствол, трубчатый магазин и скоба снизу — я без труда узнал дробовик модели восемьдесят седьмого года. Его преподобие то ли и правда знал толк в охотничьих системах, то ли просто схватил первое попавшееся ружье — и не прогадал: многозарядный «винчестер» отлично годился для небольшой прогулки по лесу.
Особенно если в этом самом лесу сидит здоровенная, прыткая и наверняка очень голодная тварь.
Геловани не стал мудрствовать — взял немецкий карабин и теперь рылся в выдвижном ящике в поиске подходящих патронов. Мне, пожалуй, тоже стоило прихватить что-нибудь знакомое и, желательно, попроще и понадежнее… но рука сама потянулась к инкрустированному золотом ложу с клеймом «HollandHolland».
Британская компания, одна из старейших — из тех, что выпускают игрушки вроде этой. И, пожалуй, самая известная и в Российской Империи, и во всем мире. Мне не раз приходилось слышать о ней, но даже подержать в руках хоть что-нибудь из продукции «Холландов» так и не случилось.
Впрочем, неудивительно: я никогда не был особым поклонником охоты, а для войны могучие крупнокалиберные ружья годились мало. Слишком уж тяжелые, слишком архаичные, предназначенные скорее украшать интерьеры богатых домов, чем для дела. Тяжелые, запредельно мощные, красивые — но все-таки безнадежно устаревшие уже в тот самый день, когда покинули фабрику в Великобритании.
Но сейчас благородное оружие буквально притягивало меня к себе. Тяжелый двуствольный штуцер с блестящими золотом узорами выглядел бессовестно дорого — а стоил наверняка еще дороже. Я бы не удивился узнав, что из него вообще ни разу не стреляли, а купили исключительно для коллекции.
— Вы уверены, Владимир? — поинтересовался Геловани. — Ружье заряжается патронами с нитроглицериновым порохом. Такие обычно используют в Африке для охоты на слонов или носорогов… Не всякий с ними справится — отдача запросто собьет с ног даже взрослого мужчину.
— Уверяю, ваше сиятельство, Владимиру не занимать сил. — Дельвиг едва заметно улыбнулся. — И он отличный стрелок. Смею предположить — даже лучший из нас.
— Патрон мощный, да. Но ведь мы собираемся поохотиться на весьма крупную дичь — разве не так, судари?
Я запустил руку в коробку и набрал полную горсть металлических цилиндриков — увесистых и огромных, примерно с мой палец размером. Потом переломил штуцер надвое и принялся заряжать. Геловани удивленно приподнял бровь, но от комментариев все-таки воздержался.
— Ружья… Наверное, тяжелые. — Вольский бесцеремонно растолкал нас плечами. — Не уверен, что вспомню, как с ними обращаться. Судари, неужели здесь не найдется чего-нибудь вроде револьвера или…
— Вот, возьмите! — Дельвиг с явным раздражением выдернул из-за пазухи «Смит-Вессон» и протянул его рукоятью вперед. — Только бога ради, Петр Николаевич, постарайтесь не подстрелить нас… или себя.
Вольский и правда обращался с оружием не слишком-то уверенно, но все равно поспешил за нами. Сначала вниз по лестнице, потом через веранду на улицу. Солдат вокруг дома уже не было — даже Захар, похоже, уже успел отправиться искать Лешего, прихватив оружие из машины… Но выстрелов я больше не слышал — то ли чудище удрало дальше в лес, то ли просто спряталось.
Туман еще больше сгустился и улегся на землю белесой пеленой. Такой густой, что деревья вокруг просматривались от силы метров на пятьдесят. Стоило мне сделать буквально несколько шагов, как дом за спиной попытался спрятаться, а машина и вовсе исчезла — вместе с дорогой. Я пока еще более-менее представлял, где они остались, но еще немного — и все ориентиры пропадут, и тогда…
— Не расходитесь, судари, — мрачно проговорил Дельвиг. — Не хватало еще перестрелять друг друга.
— О-о-о, не сомневайтесь, Антон Сергеевич. — Вольский щелкнул курком револьвера. — Уж я-то от вас не отойду!
Старик держался не так уж плохо. Испуганно озирался по сторонам, то и дело спотыкался, бормотал что-то себе под нос — но хотя бы не тыкал стволом револьвера в мою сторону. Дельвиг молча шагал с «винчестером» наперевес, и эфир вокруг него потихоньку наливался энергией. Мощь Таланта скручивалась в тугую пружину, готовую распрямиться и ударить каким-нибудь боевым заклятием из арсенала георгиевских капелланов — и все же было видно, что его преподобию в лесу не слишком уютно.
Зато Геловани, похоже, чувствовал себя, как рыба в воде. Не знаю, из какого ведомства его прислали, но с карабином князь обращался уверенно, да и в охоте явно кое-что смыслил: двигался осторожно, выбирая, куда ставить ногу — и почти бесшумно.
— Кажется, я что-то вижу, — прошептал Дельвиг, прицеливаясь куда-то влево. — Посмотрите — двигается…
— Это солдаты. Не вздумайте стрелять! — Я на всякий случай протянул руку и отвел ствол «винчестера» вниз. — Слышите — они тоже ищут Лешего.
Между нами было метров пятьдесят, а то и все семьдесят, но в тишине леса до моих ушей доносились даже обрывки фраз. Вояки негромко переговаривались и отходили все дальше, в сторону усадьбы Шуваловых, понемногу исчезая в тумане.
Но густая белесая пелена скрывала не только их. Где-то впереди среди деревьев мелькнул силуэт. Неясный, пока еще расплывчатый, нечеткий — и все-таки слишком проворный, чтобы принадлежать человеку или Упырю.
И слишком большой.
— Там! — прошипел Геловани, вскидывая карабин. — Вот он!
Мы спустили курки почти что разом — и два выстрела слились в один. Впрочем, на фоне могучего грохота Холландовского штуцера голос немецкого карабина, можно сказать, затерялся. Правое ухо тут же намертво заложило, а приклад лягнул в плечо так, что меня буквально протащило по земле подошвами ботинок. Геловани не соврал: порох с нитроглицерином действительно оказался куда мощнее обычного, и любого другого парня моих лет, пожалуй, и вовсе опрокинул бы на спину.
Разрушительная сила у патрона оказалась соответствующая: где-то в полусотне шагов впереди раздался жалобный треск, и тонкое деревце переломилось, заваливаясь кроной набок. Эхо от выстрелов еще гремело, убегая все дальше в лес, туман отзывался сердитым воплем — но через несколько мгновений все стихло.
— За ним! — скомандовал Дельвиг, ускоряя шаг. — Леший побежал в сторону церкви — там могут быть люди!
Геловани негромко выругался, лязгнул затвором и поспешил следом. Я двинулся за ним, на ходу перезаряжая штуцер. Вольский чуть отстал, но явно старался изо всех сил, чтобы не потеряться. Впрочем, идти пришлось недолго: буквально через десяток шагов я разглядел в тумане дерево, в которое угодила пуля из штуцера.
— Хороший стрелок, лучший из нас? — усмехнулся Геловани. — Пожалуй, так и есть — вы хотя бы подстрелили осину, Владимир — а я и вовсе промазал.
— Может и нет. — Я уперся прикладом в землю и опустился на одно колено. — Поглядите, ваше сиятельство.
Кровь… точнее то, что ее заменяет у незваных гостей из Прорывов. Лишь небольшой сгусток на прошлогодней слежавшейся листве — скорее всего, пуля прошла вскользь, едва зацепив мохнатую шкуру. Или попал Геловани из винтовки: поймай Леший заряд из штуцера — измазал бы жижей все вокруг… да и вряд ли смог бы удрать так быстро.
— Вот здесь еще. — Дельвиг указал «винчестером» на землю в нескольких шагах. — Мы его ранили!
И теперь могли идти по следу: разглядеть темные капли было не так уж и просто, но но ветер дул в нашу сторону, и я бы почуял Лешего, даже будь он цел и невредим — а уж его «кровь» воняла так, что передо мной в тумане словно развернули что-то вроде невидимого коврика, который вился между деревьев, уходя в сторону шоссе, по которому мы с Захаром приехали.
— Не беги так, гимназист! Ты уверен, что мы?..
Я изрядно оторвался от своих спутников, и последние слова Дельвига потонули в хрусте веток и натужном пыхтении за спиной. Остальные, конечно же, не могли видеть и чувствовать то же, что и я — поэтому едва за мной поспевали. На мгновение даже захотелось от них удрать… а то и вовсе снять одежду и перекинуться, сменив неуклюжее и медлительное человеческое тело на то, что куда лучше годилось для беготни по лесу.
Охота пьянила, и хищник рвался наружу с утроенной силой, загоняя добычу, но я не давал ему волю. На полноценную трансформацию меня могло и не хватить — да и вряд ли звериная форма уже набрала достаточно сил, чтобы сцепиться один на один с трехметровой зеленой гориллой с полной пастью острых зубов.
Интересно, что бы подумал его преподобие капеллан, вздумай я раздеться догола, встать на четвереньки и обрасти густой серой шерстью?
— Он свернул… к дороге, кажется. — Геловани ускорил шаг, догоняя меня. — Если Леший заберется в усадьбу…
— Не заберется. Ему просто здесь не пройти — впереди церковь.
Дельвиг вытянул руку вперед и вверх, и через несколько мгновений я все-таки смог разглядеть проступающий в тумане островерхий силуэт: крест, и чуть ниже — колючий готический шпиль. Мы действительно подобрались к храму почти вплотную.
— Святая земля… — пробормотал за моей спиной Вольский. — Нечисти туда дороги нет.
— Именно так, Петр Николаевич. — Дельвиг молодецки закинул «винчестер» на плечо. — А вот мы, пожалуй, немного срежем.

Глава 7

Видимо, у местной нечисти были с религией какие-то особые отношения. Гости из Прорывов с охотой появлялись на кладбищах, однако почему-то сторонились церквей и к тому же задорно горели от боевого пламени капелланов. Значит, дело не только в Таланте, а еще и в вере как таковой: даже в небольшом храме Парголовской мызы ее силы оказалось достаточно, чтобы заставить Лешего свернуть.
А мы — как верно подметил Дельвиг — могли пройти напрямую.
Мне не слишком-то хотелось терять след, но спорить я не стал и молча полез через церковную ограду следом за его преподобием. Геловани уже ждал нас на той стороне, а Вольский догнал буквально через мгновение. Видимо, страх отстать придавал ему силы — для своих лет дедок двигался на удивление проворно, и тяжеленный «Смит-Вессон» ему ничуть не мешал.
— Кажется, там калитка. — Геловани вытянул руку, указывая вперед. — Черт бы побрал этот туман.
— Лучше не поминайте, ваше сиятельство, — проворчал Дельвиг. — Его нам только сейчас и не хватало.
— Антон Сергеевич… может, стоит заглянуть в церковь? — Вольский чуть ускорил шаг. — Если кому-то вздумается выйти наружу — беднягу тут же сожрут!
— Нет времени! — Дельвиг сердито тряхнул головой. — И будьте осторожнее, судари. Леший уже рядом — я его чувствую.
Видимо, арсенал георгиевских капелланов ограничивались не только способностью штопать прорехи в бытие и поджаривать нечисть белым огнем, но и чуять гостей из Прорывов. Если не всех, то по меньшей мере самых крупных и опасных… Впрочем, неудивительно. Я понятия не имел, откуда именно вылезают все эти Упыри с Жабами и прочая дрянь, но их родная обитель запросто могла оказаться радиоактивной пустыней… или скорее болотом. Если так — наш друг Леший изрядно фонил каким-нибудь гамма-излучением, а Дельвига научили улавливать частицы. И чем ближе мы подходили, тем больше их становилось.
До таких высот восприятие мне, конечно, было еще далеко — зато их вполне заменяло сверхчеловеческое обоняние. Леший уже почти перестал выплевывать из раны черную жижу, но я все равно чуял его запах. Прямо по ветру и, похоже, уже совсем близко.
— Прошу, судари. — Геловани пинком распахнул ржавую калитку. — Вы видите что-нибудь?
— Увы, ваше сиятельство, — проворчал я, водя стволами «Холланда» из стороны в сторону. — И это меня, признаться, смущает.
Леший уже не просто попахивал болотной гнилью, а, можно сказать, вонял. Он точно прошел здесь. Не мимо церкви, конечно же, а чуть дальше, за оградой — и прошел совсем недавно, от силы минуту назад. С его габаритами чудище запросто могло двигаться втрое быстрее нас, но явно не спешило удрать — скорее лишь временно отступало, заманивало…
Или даже пыталось разделить — интеллект у Лешего явно был посолиднее, чем у тупого, прожорливого и медлительного Упыря.
— Вот там! — Геловани пробежал с десяток шагов и уселся на корточки. — Следы. Видите, какие большие?
Чуть в стороне за дорожкой, ведущей к церкви, земля оказалась влажной. То ли размокла от недавних дождей, то ли здесь понемногу начиналось болото, и почва впитывала влагу снизу. Под ногами пока еще не хлюпало, но ботинки все-таки провалились — и с каждым шагом все глубже. Леший наверняка весил втрое больше взрослого мужчины… но ступал как будто полегче.
— Идет на четвереньках, — догадался я. — Вот, посмотрите — помогает себе… руками.
Передние конечности чудища тоже оставляли следы, хоть и не такие заметные — по сторонам от основной «тропы» то и дело попадались неглубокие вмятины, иногда даже сохранявшие форму. Почти как от человеческой руки, разве что в несколько раз крупнее. Леший двигался, как огромная обезьяна — на задних лапах, но порой для равновесия подключая все разом.
— Здоровый, зараза… — Я взглядом измерил расстояние между отпечатками на земле, в каждом из которых запросто поместились бы обе моих стопы. — Но идет медленно, не торопится и…
— Тихо! — шагавший первым Дельвиг вдруг поднял вверх руку. — Там, впереди…
Я тут же навострил уши, ожидая услышать, как хлюпают по болоту огромные ножищи — но нет, звук оказался куда тише. И совершенно другой: будто кто-то шкрябал по дереву здоровенной старой пилой… ну, или когтями.
На мгновение даже показалось, что там, среди клочьев тумана шагах этак в пятидесяти впереди мелькнул гигантский тощий силуэт — и тут же исчез за темными стволами. Я не стал стрелять: в штуцере всего два патрона, и тратить один из них, когда Леший совсем близко — определенно не лучшая идея.
— Он там! — прошипел я, поднимая оружие. — Легче шаг, судари.
Кажется, получилось: даже Вольский перестал хрустеть ветками и сопеть на весь лес — зато теперь мы двигались так медленно, что путь до ближайших деревьев занял чуть ли не целую вечность. Низина осталась позади, и теперь ноги снова ступали по твердой земле, на которой Леший уже не оставлял следов.
А потом пропала и вонь. Только что она чувствовался яснее некуда, буквально забивая ноздри и глотку — и вдруг исчезла. Порыв ветра принес лишь пряный аромат прошлогодней листвы и запахи сырости и дыма. И еще бензина — наверное, с дороги или от гаража в Шуваловской усадьбе.
— Он где-то тут. — Дельвиг остановился и принялся выцеливать туман впереди. — Я чувствую… Но не вижу!
В голосе его преподобия прорезались непривычные нотки. Не то, чтобы панические, но изрядно похожие на те, что я слышал в тот день, когда нас обоих едва не загрызли Упыри на Васильевском острове. Дельвиг явно нервничал, и остальные вместе с ним. Мне уже приходилось встречаться с Лешим тогда, на Апраксином дворе, и я видел, на что он способен. При всех своих немалых габаритах и массе тварь перемещалась молниеносно, практически мгновенно — и так же быстро убивала, орудуя здоровенными лапами и пастью, полной зубов. Интеллект наверняка позволял ей и выслеживать добычу, и прятаться, скрываясь от опасности.
Но проваливаться сквозь землю Леший определенно не умел.
И все-таки исчез. Мы стояли среди деревьев, ощетинившись оружием, но лишь бестолково водили стволами из стороны в сторону. Вокруг был только туман и ничего кроме — ни следов, ни запахов, ни даже малейшего звука. Только где-то вдалеке — похоже, за церковью — слышались голоса солдат.
— Что за?.. — Дельвиг дернулся, тряхнул головой — и вдруг потянулся к лицу и снял очки. — Откуда?..
Я стоял в нескольких шагах, но все равно смог разглядеть на прозрачном стекле темную каплю. Она медленно сползала от оправы вниз, оставляя мутный след. Похоже, упала откуда-то…
— Сверху! — прошипел Геловани — и уже во весь голос заорал: — Берегись!!!
Реакция у его сиятельства оказалась, что надо: он опередил даже меня — не выпуская из рук карабина бросился вперед, сгреб Дельвига в охапку и рывком опрокинул, утаскивая в сторону.
За мгновение до того, как над нами мелькнула черная тень. Я вскинул штуцер и не целясь разрядил оба ствола в бесшумно несущегося к земле Лешего. Раздался грохот, отдача едва не выбила оружие из моих рук — и уши тут же заложило…
И на этот раз не от выстрела, а от нечеловеческого вопля.
Хотя бы одна пуля точно угодила в цель, но остановить пикирующую с дерева трехсоткилограммовую тушу уже не смогла: Леший перевернулся в воздухе, с визгом шлепнулся на землю, приложившись боком — но тут же снова задергался, поднимаясь на четвереньки. Геловани с Дельвигом еще копошились в стороне, я остался без патронов, так что отдуваться за всех пришлось Вольскому. Руки старика дрожали, однако он все-таки смог поднять тяжелый револьвер и нажать на спуск.
«Смит-Вессон» с грохотом выплюнул целый сноп пламени и подпрыгнул, едва не угодив курком в лоб горе-стрелку. Промахнуться по гигантской мишени с такого расстояния было едва ли возможно, но очередная рана лишь еще больше разозлила и без того взбешенную тварь. Вряд ли даже Леший обладал достаточным запасом прочности, чтобы пережить такие повреждения. В гигантском теле засели две пули, а то и все четыре, некоторые из которых запросто могли оставить сквозную дыру с мой кулак размером.
Чудище уже умирало — но, видимо, все-таки хотело забрать с собой хоть одного из нас.
Вольский не успел даже взвести курок. Тощая фигура, заросшая длинной зеленоватой шерстью, с утробным рычанием бросилась вперед и через мгновение смела несчастного старика, опрокидывая на землю. А тому оставалось только кричать и отбиваться, пытаясь отпихнуть нависающую сверху зубастую пасть.
Я не стал лезть под китель за «Браунингом» — просто прыгнул вперед и, перехватив штуцер за стволы, ударил. С размаху, как дубиной — и покрытое золотым узором драгоценное ложе «Холланда» разлетелось в щепки, оставляя в моих руках согнутый кусок стали чуть меньше метра длиной. На Лешего это подействовало примерно никак — разве что вынудило на мгновение отвлечься от Вольского и повернуть косматую голову в сторону назойливой помехи.
— Эй, ты! — заорал я, занося обломок штуцера. — Лови!
Второй удар не достиг цели: здоровенная туша перемещалась так быстро, что я едва успел увернуться от когтистой лапы — однако в следующее мгновение Леший уже бросился на меня и едва не сбил с ног, навалившись всем весом. Я рухнул на колени, кое-как перехватил искалеченный штуцер второй рукой и засунул прямо поперек пасти. Треугольные зубы скрежетали по металлу, с треском ломались, но пылающие злобой желтые глаза приближались.
Я не обращал внимания ни на крики, ни на рев, ни на смрад, исходивший из самого нутра Лешего, ни даже на когти, способные одним движением выпустить мне кишки. Просто упирался изо всех сил, не давая опрокинуть себя на землю. Тощее тело гимназиста, заправленное мощью Таланта, выдавала запредельные для простого смертного показатели, но Леший все равно понемногу продавливал. Поднялся, нависая сверху, опустил лапы мне на плечи, продирая китель и…
— Эй, гимназист! — выдохнул мне в ухо сердитый голос. — А ну-ка посторонись!
Дельвиг просунул ствол «винчестера» мне между плечом и шеей, воткнул прямо в пасть Лешему и нажал на спуск. Раздался грохот, и вовсе стороны полетело столько черной жижи, что я даже зажмурился. И, так и не открывая глаз, почувствовал, как тяжесть на плечах тает. Хватка когтистых лап сначала ослабла, а потом и вовсе исчезла, и поверженное чудовище с едва слышным ворчанием рухнуло на землю.
— Премного благодарен, ваше преподобие. — Я рукавом вытер грязь с лица. — Похоже, мы теперь в расчете.
— Господь милосердный, неужели мы все живы?
Обернувшись, я увидел Вольского. Его благородие профессор так и не поднялся на ноги — ползал на четвереньках и шарил по земле руками, подслеповато щурясь и пытаясь отыскать потерявшееся пенсне.
— Вы убили его? — дрожащим голосом поинтересовался он. — Оно… оно точно мертво⁈
— Похоже на то, — буркнул Геловани, лязгая затвором. — Но я бы на месте Антона Сергеевича выстрелил еще разок-другой — на всякий случай.

Глава 8

Сражение закончилось — и мне оставалось только подняться на ноги и хотя бы попытаться привести в порядок одежду… да и себя в целом. И без того видавший виды гимназический китель на этот раз, похоже, все-таки кончился насовсем: ткань пострадала не так уж сильно, борозды от когтей Лешего вполне можно было и заштопать, но черная жижа измазала все от ворота до полы и воняла так, что у меня не возникло ни малейшего желания проверять, можно ли ее отстирать.
Так что я просто стащил с плеч отслужившую свое одежду, скомкал и бросил на распростертую на земле тушу Лешего, оставшись в одной рубашке и наплечной кобуре с «браунингом». Геловани проследил за мной взглядом, слегка приподнял бровь… но от замечаний все-таки воздержался.
— Вот, возьмите, Владимир, — сказал он, протягивая мне сложенный вчетверо платок. — Вытрите хотя бы лицо… и руки.
Примерно через полминуты белоснежная ткань превратилась в замызганную тряпицу и отправилась вслед за кителем, но теперь я хотя бы мог нормально открыть глаза, отряхнуться, не боясь загадить еще и брюки — и даже кое-как расчесать волосы относительно чистой пятерней.
И стоило мне закончить, как Вольский подскочил, вцепился и снова принялся трясти мою руку — пожалуй, даже посильнее, чем во время нашего первого знакомства.
— Благодарю, благодарю вас, друг мой! — с жаром выпалил он. — Если бы не вы… Но какая отвага — броситься на это чудовище, можно сказать, безоружным… Еще немного — и я бы остался без головы!
— У вас отличная мускулатура. — Геловани изобразил усмешку, но его глаза смотрели как и раньше, серьезно и внимательно. — Немногие даже из Владеющих способны потягаться силой с Лешим.
— Будем считать, что мне просто повезло, судари, — отмахнулся я. — На вашем месте я бы сейчас скорее интересовался, откуда эта образина вылезла. Ведь вся усадьба оцеплена солдатами.
— Посты стоят только на дорогах. — Геловани пожал плечами. — И поглядите на лес вокруг — даже если где-то там и ходят патрули, в таком тумане запросто пролезла бы хоть сотня Леших.
— Наши люди умеют нести службу, ваше сиятельство. И к северу отсюда дежурит еще один капеллан. — Дельвиг недовольно сдвинул брови. — Владимир прав — Леший не смог бы пробраться снаружи. Вероятно…
— Прорыв, — догадался я. — Где-то здесь для нашего покойного друга открылась дверца.
— И лучше бы отыскать ее раньше, чем здесь появятся еще… друзья. — Дельвиг перехватил «винчестер» одной рукой и полез в карман плаща за патронами. — Предлагаю еще немного прогуляться, судари.
— Не имею никаких возражений, — отозвался Геловани. — Да и туман как будто рассеивается.
Действительно — стоило нам прикончить Лешего, и вокруг как назло стало куда яснее. То ли ветер наконец прогнал спустившееся к земле облако, то ли день уже полностью вступил в свои права, и солнце принялось греть так, что понемногу высушивало всякую сырость. Белесые влажные клочья расползались буквально на глазах, освобождая деревья, дорогу, усадьбу за ней — а потом и церковь примерно в полутора сотнях шагов за спинами Дельвига и Геловани.
Туман исчезал, сквозь свежую зелень крон стремительно пробивались солнечные лучи, отбрасывая тени… И часть этих теней двигалась.
— Господь милосердный, что это? — простонал Вольский. — Неужели опять?..
Я насчитал с пяток Упырей, но за деревьями их могло быть и вдвое, и втрое больше. Видимо, Прорыв не ограничился одним Лешим и после основного «залпа» переключился на продукцию попроще — и принялся выплевывать зубастых обжор с промежутком примерно в полминуты… или даже чаще — судя по тому, сколько их успело собраться там, где мы не так давно прошли.
Где-то вдалеке загрохотали выстрелы — видимо, солдаты тоже разглядели Упырей и принялись понемногу зачищать Парголовскую мызу. И нам оставалось только присоединиться.
— Такая охота мне определенно нравится больше. — Геловани поднял карабин и прищурил один глаз. — Вот тот, у березы — мой.
Я не стал даже доставать «браунинг» — его сиятельство с Дельвигом прекрасно справлялись и без меня. Не прошло и пары минут, как они расстреляли чуть ли не все патроны, завалив низину около церкви зубастыми тушами. Отличился даже Вольский — лично уложил последнего уцелевшего Упыря, с неожиданной ловкостью снеся тому голову с целых десяти шагов.
— Кажется, все. — Дельвиг дернул скобу, выбрасывая из «винчестера» последнюю гильзу. — Теперь смотрите по сторонам, судари. Прорыв должен быть где-то здесь.
Если моя теория с гамма-излучением оказалась верна, прореха в бытие наверняка фонила куда сильнее и покойного Лешего, и уж тем более Упырей — а значит, внутренний «компас» Дельвига рано или поздно должен ее отыскать. Впрочем, даже если никакой радиации не было и в помине, из Прорыва буквально хлестала магическая энергия — и как раз ее-то я умел чувствовать не хуже бравого георгиевского капеллана…
Раньше умел. Сейчас способности понемногу возвращались, но им приходилось помогать самым обычным зрением. Оно вполне могло заметить рябь в воздухе куда раньше, чем сработает чуйка.
Но пока лес вокруг выглядел совершенно обыденно.
— Где-то рядом… — Дельвиг на мгновение прикрыл глаза. — Довольно большой — странно, что мы до сих пор его не видим.
Ничего. Самые обычные деревья, самая обычная дорога и усадьба вдалеке. Мертвые Упыри — тоже самые обычные… насколько это вообще возможно. Высокий шпиль с крестом, храм, ограда, калитка, через которую мы прошли четверть часа назад, а прямо под ними…
— Что это?
Я вытянул руку, указывая на… Нет, дверью это определенно не было, да и зданием, пожалуй, тоже. Крохотная металлическая арка с заломом посередине, украшенная наполовину обвалившимся орнаментом и прямо под ней — темный прямоугольный проем примерно в человеческий рост. Раньше здесь, видимо, бывали куда чаще, но теперь узенькая тропинка почти целиком заросла кустами и молодыми деревцами. Рука человека когда-то превратила склон под церковной оградой в почти отвесную стену, а потом еще и добавила сверху каменные плиты и железо, но природа неумолимо брала свое, и странная постройка понемногу уходила в землю. Покрывалась мхом, ржавела…
Стой я на десять шагов левее — и вовсе бы ничего не заметил.
— Ах, это… Если мне не изменяет память — перед нами могила Адольфа Полье. — Вольский шагнул вперед и слегка прищурился. — Француза… Второго мужа графини Варвары Петровны Шуваловой, вдовы Павла Андреевича — отца нынешнего хозяина Парголовской мызы. Склеп и церковь построил по заказу ее сиятельства…
— Прошу за мной, судари. — Я ускорил шаг. — Заглянем в гости к господину Полье. Там ведь открыто?
— Вероятно, — пробормотал Вольский. — То есть, сама усыпальница, конечно же, замурована, но…
— Вот и отлично.
Я пока еще ничего не чувствовал — сработала интуиция. Но чем ближе мы подходили к заросшей зеленым мхом арке, тем сильнее вибрировал эфир. И когда Дельвиг зажег на ладони свой волшебный огонек, освещая темное и холодное нутро склепа, я понял, что все-таки не ошибся.
Воздух у дальней стены рябил и как будто даже переливался едва заметной радужкой.
— Вот он. — Я едва успел поймать за локоть бестолково шагнувшего вперед Вольского. — Осторожнее, Петр Николаевич. — Прорыв может быть опасен.
Интересно, кто-нибудь вообще пробовал туда забраться и хоть одним глазком глянуть на ту   сторону?..
— Браво, браво. — Геловани зажал карабин под мышкой и несколько раз хлопнул в ладоши. — Должен признать, Антон Сергеевич — ваш протеже сумел меня удивить — и уже не раз… Скажите, Владимир, вы не думали о карьере в сыске?
— Давайте поговорим об этом позже, ваше сиятельство, — буркнул Дельвиг, протягивая мне «винчестер». — Я закрою Прорыв. А вы, судари — поглядите, чтобы никто оттуда не вылез.
Не прошло и полминуты, как неровные края начали стягиваться — дыра в бытие зарастала буквально на глазах. Дельвиг орудовал невидимой иглой так ловко и быстро, что Вольский, похоже, потерял дар речи от восхищения — просто стоял и пялился с открытым ртом, не издавая ни звука. Сам я тоже засмотрелся, хоть уже и видел работу георгиевского капеллана.
А вот для Геловани подобное, судя по всему, было делом совершенно обыденным.
— Должен принести свои извинения, Владимир, — негромко произнес он. — Признаться, я и подумать не мог, что вы так нам поможете. Сам бы я, пожалуй, и вовсе не догадался бы искать здесь. Удивительно, как Прорыв возник именно в таком…
— Напротив — ничего удивительного! — встрял Вольский. — Если память мне не изменяет, подобное… подобные явления нередко появляются на кладбищах. А склеп, если разобраться — почти то же самое. Место, где сильна власть того, что противно всему сущему — и потому особенно пригодное для любого темного колдовства и…
— Разве не вы полчаса назад говорили, что все это не более чем суеверия? — Геловани усмехнулся и покачал головой. — Разве скандинавские проклятья отличаются от таких вот… баек? Мракобесие — удел недалеких умов, Петр Николаевич.
— Мракобесие⁈ Ваше сиятельство изволит обвинять меня в обскурантизме? — Вольский сверкнул глазами — но тут же устало выдохнул. — Впрочем, я уже и сам не знаю, чего думать… Всего несколько лет назад и Прорывы для всех нас были всего лишь легендами. Историей прошлых веков, в которой порой куда больше вымысла, чем истины. И я сам бы лишь посмеялся — вздумай кто-то сказать, что уже скоро подобное появится снова.
— У меня и в мыслях не было смеяться над вами, — мягко ответил Геловани. — Но все же стоит различать реальность, как бы сурова и удивительна она ни была — и всякие небылицы… А вы что скажете, Владимир?
— Пожалуй, предпочту промолчать. — Я пожал плечами. — Но уж если ваше сиятельство настаивает — то я скорее склонен думать, что человеку образованному не следует отвергать даже самые немыслимые гипотезы. В конце концов, отсутствие научного обоснования… временное отсутствие, конечно же — никак не может ставить под сомнения сам факт. Особенно свершившийся неоднократно. А Прорывы действительно куда чаще возникают на кладбищах — какова бы ни была тому причина.
— Слова не мальчика, но мужа, — улыбнулся Геловани. — Впрочем, достаточно разговоров, судари. Его преподобие Антон Сергеевич уже закончил работу — самое время вернуться обратно к нашим… делам.
Никаких возражений не последовало, и через пару минут мы вышли на дорогу. Дельвиг шагал первым, за ним — Геловани с карабином на плече. Я чуть отстал — сказалась старая привычка напоследок еще раз оглядеться по сторонам… да и вообще прикрывать тылы на случай непредвиденных обстоятельств.
— Подождите, друг мой. — Вольский догнал меня и неуклюже схватил под локоть. — Вы ведь не будете возражать, если я обопрусь на вас? Мне… мне тяжело идти. А уж после того, что мы все только что пережили…
— Как пожелаете, Петр Николаевич, — вздохнул я, чуть замедляя шаг. — Вам нездоровится?
— Нет-нет, я в добром здравии. И в своем уме! — Вольский сердито засопел. — Хоть его сиятельство Виктор Давидович, похоже, и считает иначе.
— Не думаю. И он уж точно ничуть не желал вас обидеть.
— Может, и так. Как бы то ни было — я должен еще раз благодарить вас, друг мой. — Вольский виновато улыбнулся и чуть ослабил хватку на моей руке. — Заступиться за старика, не дать выставить меня выжившим из ума дураком — достойный поступок. И я…
Дальше я почти не слушал — только молча кивал и изредка поддакивал, пока мы не добрались обратно до гостиной, откуда уходили на охоту за Лешим. Странно, но в здании как будто стало чуть холоднее, хоть утро уже окончательно сменилось днем. Видимо, дело было в распахнутом настежь окне — от него изрядно сквозило.
Но прочее ничуть не изменилось. Все так же поскрипывали половицы под ногами. Все так же возвышались над нами шкафы из темного дерева, все так же поблескивал в полумраке лак на мебели. Все так же пахло слегка отсыревшей бумагой, все так же стояли кресла и диван у растопленного камина. И все так же играли отблески пламени на гладкой столешнице.
Вот только нитсшеста на ней уже не было.

Глава 9

— Захар!!!
От грозного крика Дельвига вздрогнули не только стекла в окнах, но и, кажется, даже пол. Неудивительно, что денщик явился на зов господина чуть ли мгновенно: буквально пролетел сначала на веранду, а уже потом, громыхая ботинками — в гостиную.
— Звали, ваше преподобие⁈
— Да уж конечно звал, — мрачно буркнул Дельвиг. — Сюда кто-нибудь заходил?
— Не было такого… Ну, то есть — только мы с Владимиром Петровичем, да гости ваши. — Захар развел руками. — Ну и, может, из караульных кто — мало ли какая нужда была… А что стряслось?
— Ничего. — Геловани шагнул вперед. — А ты видел поблизости чужих? Кого-нибудь из прислуги, местных?..
— Никак нет, ваше сиятельство — не видел. — Захар подобрался, виновато втягивая голову в плечи. — Да и откуда мне было?.. Я ж как снаружи стрелять начали — сразу в машину за «наганом» и бегом к нашим. Считайте, всем взводом Лешака этого ловили, да только вы без нас управились.
По всему выходило, что караульные дружно оставили пост, как только в лесу заметили незваного гостя… Впрочем, неудивительно — их послали сюда отстреливать чудищ и охранять его преподобие капеллана, а не дом посреди леса. Да и вряд ли хоть кто-то из бравых вояк мог сообразить, что случится… такое.
А вот Геловани, похоже, думал иначе — поэтому и не стал тратить времени на болтовню и направился к распахнутому окну.
— В таком тумане кто хочешь подойдет. — Его сиятельство уперся ладонями в боковины рамы и выглянул наружу. — Вот здесь и залез наш голубчик.
— Или вылез, — поправил я. — У дома чуть ли не полчаса не было охраны, дверь мы не закрывали. Мог зайти и через веранду… А потом услышал шаги — и в окно.
— Разумно. — Геловани кивнул — и тут же, прищурившись, принялся разглядывать лес снаружи. — Значит, вот только удрал, получается… Не видать кого?
Туман уже почти рассеялся, но буквально в полусотне шагов за домом молодые деревья росли так густо, что неведомый злоумышленник мог спрятаться буквально у нас под носом — но скорее предпочел удрать подобру-поздорову. Запах я чувствовал, и не один, однако все они запросто могли принадлежать кому угодно — от самого Дельвига до рядовых солдат или какой-нибудь местной прислуги.
Следы… нет, похоже, здесь тоже тупик — я прямо отсюда разглядел с полдюжины отпечатков, а спустившись наверняка нашел бы втрое больше, но все их явно оставили караульные. Прямо под окном не было ничего интересного — да и дальше тоже: хитрый воришка то ли сумел пройти весь двор и махнуть через ограду, не наломав веток и не смяв траву, то ли…
Впрочем, я на его месте скорее свернул бы за угол дома и вышел к дороге — утоптанный и раскатанный колесами телег и автомобилей грунт не сохранит ни следов, ни даже запахов — их с легкостью перебьют бензин и конский навоз.
— Не вижу… Подвиньтесь, судари!. — Дельвиг бесцеремонно растолкал нас плечами и свесился за окно чуть ли не по пояс. — Кто бы сюда не забрался — времени удрать у него было предостаточно.
— И все-таки я настоятельно советую отправить людей прочесать лес, — вздохнул Геловани — и чуть тише добавил: — К тому же будет не лишним избавиться от… лишних ушей.
— Надеюсь, ваше сиятельство не имеет в виду меня! — сердито пропыхтел Вольский у меня за спиной. — Кто-нибудь объяснит, что здесь вообще происходит⁈
— Боюсь, все объяснения придется оставить на потом. — Дельвиг развернулся и зашагал к двери. — У меня не так много времени, чтобы тратить его на какой-то… мусор. У нас с Владимиром еще есть дела.
— К чему такая спешка, ваше преподобие? — усмехнулся Геловани.
— Просто не вижу смысла здесь оставаться. Но вы, конечно же, займитесь поисками — я велю солдатам оказываться вашему сиятельству всякое возможное содействие. — Дельвиг повернулся ко мне. — А ты — умойся, найди в шкафу какую-нибудь куртку — и в машину, пулей!
После того, что я сегодня сделал, его преподобие мог бы быть и повежливее — но, видимо, у столь внезапного и спешного побега из дома имелись свои причины. И мне не терпелось их узнать — так что буквально через несколько минут я уже устраивался на пассажирском сиденьи, по пути позаимствовав у почтенного Георга Егоровича пиджак.
До самого поворота к Петербургу мы ехали молча, но когда машина, наконец, выбралась на асфальт, я все-таки решился заговорить.
— Нитсшест, который украли — мусор? Вы действительно так думаете?
— Конечное же нет! — раздраженно отозвался Дельвиг. — Но я не собираюсь делиться соображениями с посторонними. Особенно теперь.
— Вот как? — Я чуть сполз вниз, устраиваясь поудобнее. — Вы не доверяете этим… гостям? Или своим людям?
— Я не доверяю вообще никому. — Дельвиг убрал левую руку с руля и потер заросший жиденькой светлой щетиной подбородок. — И тем двоим — особенно. Князя Геловани подсунули нам из полицейского ведомства. И он мало того, что не потрудился объяснить, из какого именно отделения и для чего — так еще и притащил с собой этого старикашку!
— Вообще никому… — задумчиво повторил я — и все-таки не удержался от шпильки. — А мне?
Дельвиг повернулся в мою сторону, и в салоне автомобиля ощутимо похолодало. Вопрос действительно получился дурацкий, и я уже было подумал, что ответом на него будет только фирменный взгляд сквозь стекла очков, но, видимо, его преподобие оказался не в таком уж и паршивом настроении духа — и поэтому даже потрудился объяснить.
— Ты, гимназист, в каждой бочке затычка, — усмехнулся он. — Вечно куда-то лезешь, дерешься, спасаешь всех подряд… А значит, или человек редкого благородства, или просто дурак. И то и другое с подлостью, знаешь ли, не вяжется.
— Убедительно, — кивнул я. — И справедливо. Кстати, если вас интересует — я нитсшест не брал.
— Не сомневаюсь. И — нет, не интересует. Да и остальные, если подумать… — Дельвиг нервно побарабанил по рулю большими пальцами. — Нравится мне это, или нет — без Геловани, похоже, не обойтись.
— Почему? — удивился я. — Вот уж не думал, что Ордену не хватает людей… или дело в полномочиях?
— И в них тоже. Если слухи не врут — его сиятельство лучший сыскарь во всем Петербурге — а то во всей России. У него изрядный опыт самых необычных расследований. А мы… — Дельвиг протяжно вздохнул. — Меня учили убивать чудовищ и закрывать Прорывы, а не гоняться за людьми.
Звучало разумно. В самом деле — рядовые вояки и грозные георгиевские капелланы представляли собой немалую силу. Полномочия Ордена наверняка простирались так далеко, что я не мог даже догадываться об их истинном пределе — да и был ли он вообще?
И все это годами служило лишь одной цели: защищать Империю от вполне осязаемого, конкретного, зубастого и когтистого Зла. Упыри, Жабы, Лешие и прочая нечисть то дело вылезали из Прорывов, порой жрали людей — но жили в этом мире недолго. Обычно до того самого момента, как на шум являлись армейские грузовики, под завязку набитые солдатами с пурпурными погонами.
Но на этот раз Зло действовало тайно — и потусторонние твари были лишь орудием в руках того, кто соорудил нитсшест. Таинственный кукловод не только прятался за кулисами, но и явно умел вовремя обрезать ниточки у сломанных марионеток… Неудивительно, что его преподобие чувствовал себя беспомощным — настолько, что его на мгновение даже захотелось пожалеть.
— Ну… — проговорил я. — Зато мы убили Лешего. Вы убили.
— Это, безусловно, изрядное достижение. — Дельвиг, похоже, принял мое сочувствие за издевку. — Но в дом забрался уж точно не Леший — это дело рук человека.
— Разумеется, человека. — Возразить мне было, в общем, нечего. — Возможно, того же самого, кто оставил нитсшест в подвале на Васильевском.
— Верно мыслишь, гимназист, — вздохнул Дельвиг. — В подвале — и там, откуда я забрал второй. Тот самый, который ты видел час назад.
— И где же? — Я тут же навострил уши. — Вы сами нашли, или?..
— Не знаю, стоит ли вообще тебе рассказывать. — Дельвиг скосился на меня, мрачно вздохнул — но все-таки продолжил: — Впрочем, какой уж там секрет, если все столичные газеты пишут… В общем, третьего дня в сад дворца князя Юсупова забралась Жаба. Убила двух человек из прислуги, едва не загрызла хозяйку — к счастью, Николай Борисович подоспел вовремя… Он, конечно, в годах — но Талант еще не утратил.
Меня так и подмывало спросить, как именно старый князь то ли прогнал, то ли вообще убил огромную хищную тварь, которой были нипочем пули из «нагана». Но, конечно же, я промолчал — особые способности Владеющего рода Юсуповых к делу определенно не относились.
— А к утру их сиятельства пережили целое нашествие Упырей. Сразу четыре Прорыва неподалеку, — продолжил Дельвиг. — И виной всему тому, как ты догадываешься…
— Нитсшест, который вы нашли в саду, — закончил я. — И который явно попал туда не сам по себе. Кто-то из прислуги, может, посыльные, или даже родственники. Или…
— Или кто угодно из примерно двух сотен гостей бала, который как раз случился у Юсуповых вечером перед… В общем, ты понимаешь. — Дельвиг поморщился, будто ему на язык вдруг попало что-то кислое. — Ситуация, мягко говоря, непростая.
— Титулованная знать, — кивнул я. — Высший свет столичного общества. И если кто-то из них и правда замешан, значит…
— Именно так, гимназист. — Дельвиг строго сдвинул брови. — И поэтому я настоятельно прошу тебя держать язык за зубами. А это значит — никому. Ни друзьям, ни Геловани с Вольским, ни даже самому государю императору.
— Так точно — никому. — Я шутливо изобразил воинское приветствие, приложив кончики пальцев к виску. — Так, значит, мы сейчас к Юсуповым?
— Нет. Не к Юсуповым. — Дельвиг улыбнулся одними уголками рта. — Но там тоже пригодятся… твои особые таланты.
— Еще один нитсшест, третий? — Я на мгновение задумался. — Или?..
— Можешь не гадать, гимназист. Мы уже приехали.
Последнее, что я успел заметить — как мы махнули через два моста, в одно мгновение пролетев Каменный остров. Дельвиг, как и всегда, гнал во весь опор, но теперь замедлил ход, свернул с проспекта направо и уже без спешки покатился по аллее сквозь небольшой сквер — прямо к двухэтажному белому особняку.
Где нас уже, похоже — ждали: не успел я выбраться из машины, как невысокая темноволосая девушка сама поспешила нам навстречу.
— Доброго дня! — Дельвиг захлопнул дверцу и поклонился. — Позвольте представить — мой товарищ и протеже Владимир Волков. А это…
— Ее сиятельство княжна Екатерина Петровна Вяземская, — улыбнулся я. — Нам уже приходилось встречаться — и в последнее время на удивление часто.

Глава 10

— Вот как? — Дельвиг посмотрел на меня поверх очков. — Что ж, в таком случае, не будем тратить времени на лишние разговоры. Мы с Владимиром полностью к вашим услугам, Катерина Петровна.
Его преподобие явно удивился, что мы с Вяземской уже встречались, но расспрашивать, понятное дело, не стал. А уж самой ей, похоже, и вовсе не было до меня особого дела: за белоснежными стенами особняка на Каменноостровском определенно скрывалось что-то поважнее странного гимназиста, который водил знакомство с георгиевским капелланом.
— Я с самого утра вас жду, Антон Сергеевич. Папенька совсем плох стал — мы уже не знаем, что делать… На вас одна надежда!
Вяземская схватила Дельвига под руку и как будто даже прибавила шагу, утаскивая его преподобие сначала к двери, а потом дальше, вверх по лестнице. Мне оставалось только идти следом, оглядываясь по сторонам… впрочем, на полноценное изучение интерьеров особняка времени оказалось маловато.
Хотя и нескольких мгновений пути до второго этажа хватило понять, что мы приехали в гости к наследнице княжеской фамилии: мрамора и позолоты было не столько, чтобы внутреннее убранство дома скатывалось в безвкусицу и избыточный столичный лоск, но все же достаточно… Не для родового гнезда, конечно же — наверняка у Вяземских имелась полноценная загородная усадьба, а то и еще пара-тройка резиденций прямо в Петербурге — побольше и побогаче.
Но этот особняк, похоже, принадлежал лично ее сиятельству княжне.
— Сегодня почти не спал… и я тоже, — продолжала вполголоса рассказывать Вяземская, шагая по коридору. — Талант исцеления у нас в крови, но с таким не справился ни отец, ни Дмитрий Петрович, ни…
— Ваш брат? — уточнил Дельвиг. — Старший из троих?
— Да! — Вяземская тихонько шмыгнула шмыгнула носом. — Отец и сам еще в силе… был — а сейчас уже и не говорит почти. Я одна с ним сижу, а другие и не верят, что встанет. Надежда Петровна говорит — время ему пришло.
— Не имею ни малейшего намерения огорчить ваше сиятельство, — Дельвиг чуть замедлил шаг, — но родовой Талант обычно сильнее всего развит у старшего сына. И если уж сам Дмитрий Петрович…
— Но вы же обещали помочь! — Вяземская едва не сорвалась на крик. — Сказали, что уже видели подобное и знаете, как с этим справиться!
— Увы, этого порой недостаточно. И все же я… то есть, мы, — Дельвиг вывернул шею и взглянул на меня, — сделаем все, что в наших силах.
— Да, конечно же… простите, Антон Сергеевич. — Вяземская подобралась и продолжила уже тише: — Прошу вас, судари, проходите. Только постарайтесь не шуметь — у отца безумно болит голова.
Дверь справа приоткрылась, мы прошли в комнату — и будто оказались в чулане. После коридора темнота показалась почти осязаемой. Черной и такой густой, что я едва заметил щель между штор — единственный источник, который давал хоть какие-то крохи света. Впрочем, в отличие от остальных, мне хватало и его, и когда глаза привыкли и «перекинулись» в звериные, я разглядел сначала потолок со стенами, а потом и контуры мебели — пару стульев, круглый столик, здоровенный шкаф слева от окна, тумбочку…
И кровать — широкую, явно рассчитанную на двоих. Впрочем, наверняка других в особняке Вяземской не было и вовсе — разве что для прислуги. А отец, похоже, занял одну из гостевых комнат. Просторную, но без особого убранства. В самый раз для тех, кто по каким-то причинам останавливается у княжны на несколько дней — и, конечно же, волен пользоваться всеми благами особняка и распоряжаться местными горничными, лакеями…
Но больному князю уж точно было не до этого. Конечно, за ним исправно ухаживали — скорее всего, сама дочь, лично — и в комнате вовремя убирались и проветривали. Обычный человек вряд ли смог бы почуять хоть что-то, но от моего обоняния остатки запахов все-таки не скрылись.
Его сиятельство сам уже не мог дойти до уборный — и, похоже, не первый день пользовался ночной вазой.
— Папенька… Петр Андреевич! — негромко позвала Вяземская. — К вам пришли. Надо зажечь свет.
— Зажигай, Катюша, зажигай. Доброго дня судари — извините, что не могу приветствовать вас, как подобает.
Неудивительно. Даже слова давались князю не без труда, а уж подняться наверняка и вовсе было куда выше его сил. Я пока еще не разглядел черты лица, но голос определенно принадлежал человеку немолодому — и вдобавок измученному болезнью.
Вяземская зажгла ночник и сразу отодвинула его подальше от кровати. Не помогло — старый князь все равно застонал и прикрыл глаза рукой.
Но я все-таки успел увидеть лицо — вытянутое, тяжелое, будто слегка обвисшее от возраста, с полными губами, широким мясистым носом и крупными мочками ушей. Наверняка его сиятельство и в молодости не слыл красавцем, а к своим шестидесяти-семидесяти годам сохранил разве что породу — эффектной внешности Вяземская явно была обязана матери. Над закрывавшей глаза ладонью возвышался огромный лоб с залысинами, но на макушке и по боками волосы еще остались — и даже не все успели поседеть.
Когда-то князь был весьма рослым и крупным мужчиной, и с годами не утратил стати. Болезнь еще не иссушила его окончательно: видимо, Талант целителя и забота дочери справлялись не так уж плохо. Отчаянно сражались, тратя целую прорву сил — и сохраняли жизнь, даже когда простой смертный наверняка уже отправился бы к праотцам.
Захар сгорел за какие-то несколько часов и погибы бы, не явись я вовремя. А здесь, похоже, прошла чуть ли не неделя.
— Видишь? Прямо как в тот раз. — Дельвиг осторожно взял умирающую руку за запястье и положил чуть выше на одеяло. — Сможешь справиться?
Действительно, то же самое… почти. Колдовство нитсшеста заставляло беднягу-денщика буквально гнить заживо, но здесь с ним в схватку вступил родовой Талант. Я мог только догадываться, сколько чудодейственной энергии потратила Вяземская, чтобы дать мышцам и коже сил для регенерации. Она даже смогла остановить черноту чуть ниже локтя и сохранить ногти на руке — да и в целом старый князь выглядел куда лучше Захара, хоть и страдал уже не первый день.
Однако родовая сила Владеющих лишь отсрочила неизбежное: Вяземская отчаянно латала пробоины, связывала надломленный остов воедино, не давая развалиться на части — но вода уже заполнила трюм и готовилась вот-вот хлынуть на нижние палубы, снося переборки.
Старый корабль умирал — и дело было не только в недостатке сил или повреждениях тела. Если запущенное проклятие уже добралось до энергетических центров — того самого, что обычно называют душой — обратно их уже не восстановить. Такое не лечится, и даже убрав чужое колдовство полностью, Вяземского я не спасу. Конечно, родовой Талант продержится еще сколько-то. Месяц, два, три… полгода — при регулярной и обильной подпитке извне. Но потом старик все равно умрет.
А то и прихватит с собой самоотверженную дочку.
— Смогу?.. Не знаю, — честно признался я. — Вы сами видели, как быстро убивает эта дрянь. А здесь прошло уже дней пять, если не…
— Восемь, — одними губами прошептала Вяземская. — Надо было сразу к вам, в Орден, а мы как всегда — думали, сами…
— В этом нет никакой вашей вины, Катерина Петровна. Болезнь, подобную этой, не излечить обычным способом — даже обладая Талантами рода Вяземских. Вы не могли знать, что следует делать. — Дельвиг чуть склонил голову. — Но мы непременно постараемся… Ведь так, Владимир?
— Разумеется. — Я пожал плечами. — Иначе ради чего вы вообще меня сюда привезли?
Взгляд Вяземской обжигал. И неудивительно — ведь я только что превратился из то ли ученика, то ли мальчика на побегушках, этакого оруженосца рыцаря самого настоящего Ордена в основное… скажем так, действующее лицо. Теперь ее сиятельство смотрела на меня совсем иначе: с надеждой, удивлением и даже испугом — ведь я мог одним словом приговорить горячо любимого старика-отца к неминуемой смерти. Пожалуй, была еще и капелька недоверия — слишком уж юным и бестолковым я выглядел для того, кому так доверял матерый георгиевский капеллан.
И подобное внимание от сильной Владеющей, титулованной особы и просто красивой женщины — чего уж там — изрядно льстило. Хоть мне всегда и казалось, что я истребил подобные чувства и амбиции столетия назад… Как оказалось — не совсем. То ли дело было в реакции молодого тела, прежний обладатель которого наверняка отдал бы все на свете за один такой взгляд Вяземской, то ли непростая задача сама по себе будоражила кровь — я вдруг понял, что непременно вытащу старого князя с того света.
Даже если для этого придется рискнуть поменяться с ним местами.
— Прошу вас, Владимир! — Вяземская шагнула вперед и обхватила мою ладонь обеими руками. — Помогите отцу — и моя семья сделает для вас все, что пожелаете.
— Я бы на вашем месте не разбрасывался подобными обещаниями, — усмехнулся я. — Впрочем, приступим… Мне нужен таз с водой, клубок шерсти — чем толще, тем лучше. Спички, свеча, иголка или нож. И кофе.
— А кофе зачем? — непонимающе пробормотала Вяземская. — Я не…
— По всем прочим пунктам вопросов, как я погляжу, нет. Так и думал. — Я улыбнулся, бросил пиджак на край кровати и принялся подворачивать рукава рубашки. — Ваше сиятельство, я ничего не ел с самого утра. Подозреваю, уважаемый Антон Сергеевич — тоже. Не знаю, как он, но лично я не привык работать на пустой желудок.
С юмором в высшем свете всегда было так себе — и в моем родном мире, и в этом, судя по всему, тоже. Намек Вяземская поняла, а вот шутку явно не оценила: несколько мгновений буквально сверлила меня разгневанным темным взглядом, а потом едва слышно фыркнула, вздернула носик — и, развернувшись, вышла.
Надеюсь, все-таки за кофе.
— Ну ты даешь, гимназист, — проворчал Дельвиг. — Так разговаривать с княжной…
— Ничего страшного. — Вяземский заворочался под одеялом. — Бедной девочке сейчас не повредит заняться делом, а не тревожиться за мою участь… Только чем-нибудь несложным — она и так отдала слишком много сил.
— Разумеется, — кивнул я. — Возможно, мне и вовсе больше не потребуется ее помощь.
— Не сомневаюсь. Вы похожи на человека, который знает свое дело — несмотря на годы. — Вяземский попытался изобразить смех, но тут же закашлялся — и повернулся к Дельвигу. — И все же должен заметить, Антон Сергеевич, что ваш друг весьма самоуверенный юноша.
— Самоуверенный? Пожалуй, так есть. — Я закончил возиться с рукавом и шагнул к кровати. — Другой бы даже не взялся.

Глава 11

Конечно же, у меня и в мыслях не было обидеть Вяземскую или самого старого князя. И уж конечно я не так сильно проголодался, чтобы падать в обморок, лишаться сил или ошибаться в знакомой работе. И все же ее сиятельство определенно стоило отвлечь — чтобы не мешалась и не говорила под руку. Дельвиг умел не лезть без надобности, сам «пациент» едва ли представлял какую-то особенную угрозу для нашего общего важного дела — а вот насчет его дочери имелись изрядные сомнения.
Вяземская, похоже, толком не спала уже несколько суток и даже без всяких странностей была на взводе. А когда она увидит, чем и как именно занимается загадочный протеже Дельвига… Нет, лучше приставить бедняжку к работе — пусть даже самой нелепой.
На мое счастье Вяземской не взбрело в голову изображать разгневанную аристократку — буквально через несколько минут она вернулась с подносом, на котором помимо затребованного мною кофе также имелись булочки, масло, аккуратно нарезанная ломтиками колбаса… в общем, все, что нужно молодому растущему организму — и даже чуть больше.
— Смотри не подавись, гимназист, — усмехнулся Дельвиг, степенно приложившись губами к чашке. — А то тебя самого спасать придется.
— Надеюсь, что нет, — отозвался я — и повернулся к Вяземскому. — Скажите, вы помните, как это началось? Может, вы прикоснулись к чему-нибудь вроде…
— Нет, ничего подобного. — В слабом старческом голосе прорезалось плохо скрываемое недовольство. — Антон Сергеевич уже спрашивал. Я даже не видел этих ваших птичьих черепов на палках или прочей… ерунды.
— Подумайте хорошенько, ваше сиятельство. — Я осторожно уселся на край кровати. — Оно могло выглядеть иначе. А вы могли и вовсе не обратить внимания или.
— У меня уже не та память, что раньше. Но все же я пока еще не выжил из ума! — проворчал Вяземский. — И если уж вам сказано, что ничего подобного не было — значит, так оно и есть!
— Или у вас нашлись какие-то причины это скрывать. — Я пожал плечами. — Не имею никакого желания показаться неучтивым, но поверьте, Петр Андреевич, мною движет не праздное любопытство. Если вам известно хоть что-то об этом… предмете — нам с Антоном Сергеевичем следует знать. Без этого моя помощь может оказаться напрасной, и вашему здоровью…
На этот раз Вяземский не ответил — то ли не посчитал нужным, то ли из вредности решил отмолчаться. А может, у старика попросту уже не осталось сил на разговоры. Вместо него отозвался Дельвиг: не произнес ни слова — просто закашлялся в кулак. Неторопливо, картинно, отчетливо и явно не случайно добавив в звук голосовых связок.
Намек я понял. И, как и положено воспитанному юноше — тут же смолк. Вряд ли меня вышвырнули бы вон за лишнюю болтовню или дурные манеры, но и толку от них не было ровным счетом никакого. Если Вяземский и видел нитсшест или что-то на него похожее — делиться своими секретами явно не собирался.
А слову аристократа положено верить… особенно если не собираешься прослыть грубияном.
Впрочем, чем больше я щупал иссушенную болезнью конечность, тем больше убеждался, что старый князь не врет. Последствия чужого колдовства выглядели одинаково, да и злодей наверняка был один и тот же… Но на этом сходство почти заканчивалось. Нитсшест делали как этакий манок для потусторонних тварей, а убойная сила оказалась лишь побочным эффектом.
А здесь все походило скорее на самую обычную порчу: причем не адресную, да и в целом наведенную коряво и слабенько, будто загадочный колдун почему-то работал то ли нехотя, то ли в спешке, то ли… На мгновение даже показалось, что это вообще кто-то другой — но нет, контур заклятья определенно выводил тот же, кто скрутил нитсшест из палочки и крысиного черепа. Особенности тонкой структуры уникальны, как отпечатки пальцев, как почерк. Можно изменить наклон букв, можно добавить им округлости… можно писать быстро, на неровной поверхности, даже левой рукой — и все же какие-то элементы останутся неизменными.
Пожалуй, только они и заставляли работать колдовство — ведь талант с опытом, как известно, не пропьешь. Не лишенная изящества и какой-никакой эффективности структура держалась, но остальное было сделано из рук вон плохо… Или Вяземский просто каким-то немыслимым образом угодил под удар, предназначенный кому-то другому — в том случае, если неведомый заклинатель почему-то решил работать без подклада или хоть какой-то «системы наведения». Или понятия не имел, что у будущей жертвы смертоносного контура под боком окажется Владеющий целитель.
Ошибка дилетанта — но никак не матерого колдуна.
В общем, моей единственной по-настоящему серьезной проблемой оказалось только время. Слишком уж много его прошло с тех пор, как Вяземский угодил под действие заклятия, и родовой Талант на деле лишь сыграл злую шутку. Наверняка первые день или два сила Владеющего полностью излечивала ткани и даже убирала боль — но именно в эти часы колдовство продолжало вгрызаться в самое нутро. Пока не забралось так глубоко, что остановить его извне стало попросту невозможно.
Вяземский сначала держался, потом попросил помощи у родни и только спустя неделю обратился к георгиевским капелланам. Среди которых, на его счастье, нашелся тот, кто сумел сложить два плюс два — и привезти сюда меня.
— Вот, прошу вас… — пропыхтел за спиной голос Вяземской. — Мне поставить на стол или?..
— Господь милосердный, Катерина Петровна! — Дельвиг подскочил и отобрал у ее сиятельства таз с водой. — Зачем?.. Неужели в доме нет прислуги?
— Отец не желает видеть посторонних.
И именно поэтому Вяземская делает всю работу по дому сама? Может, и так… Но наверняка есть и еще причины. Желание избежать пересудов — или скрыть сам факт тяжелой болезни главы рода. Или ее сиятельству почему-то очень хотелось оставить в тайне визит Дельвига. Или…
Впрочем, вопросы уж точно следовало задавать потом — а скорее и вовсе оставить эту работу Дельвигу. Даже если все получится и старик Вяземский восстанет со смертного одра, полномочий мне это уж точно не прибавит. Сиятельные князья не станут отчитываться перед безусым гимназистом, будь он хоть сто раз талантлив и даже почти всесилен.
— Зажгите свечу, — негромко скомандовал я. — И отойдите в сторону.
К счастью, лишних вопросов никто не задавал. Дельвиг подпалил фитиль — и я успел заметить, что спички ему для этого не понадобились — а Вяземская просто отступила на пару шагов и замерла молчаливой статуей… Только почему-то у двери — как будто боялась, что я могу удрать, бросив дело на середине.
Я не собирался — хоть, признаться, дело и выходило нелегким. И не потому, что чужой контур подкинул какие-то особенные сложности, а исключительно из-за монотонности. Чужое проклятие едва цеплялось за Вяземского — вот только лезть за ним приходилось весьма и весьма глубоко. Я будто пытался очистить поверхность воды от мути или какого-нибудь липкого масла… чайной ложечкой — а работы было на здоровенную бочку.
И делать ее приходилось молча. Самый простой заговор мог бы помочь. Не усилить колдовство — скорее просто дать мне сосредоточиться. Действовать в ритме, пропуская стежки защитного контура на ударение или на конец строчки формулы. В конце концов я не выдержал и начал тихонько бормотать себе под нос в надежде, что меня не услышат… да и какая разница? И без всяких заговоров мои действия наверняка с виду изрядно напоминали то еще шарлатанство.
Я обвязывал руку Вяземского шерстью на три узелка, обрезал нить ножом — и тут же сжигал отработанный материал в пламени свечи. Потом проливал несколько капель из таза на грудь, окунув кончики пальцев. Конечно, полноценный поток — что-то вроде душа — наверняка сработал бы понадежнее, но все-таки сам принцип куда важнее количества… И так раз за разом, пока зараза не полезла наружу окончательно.
По комнате будто прошелся сквозняк. Я почувствовал, как холодеют пальцы, огонек свечи затрепетал — и, не выдержав, погас. Впрочем, теперь я вполне мог обойтись и без него: чужое колдовство больше не пряталась, а готовилось сцепиться с моим в открытой схватке.
А такого врага я прекрасно почуял бы и с закрытыми глазами.
Самое сложное и муторное осталось позади, и проиграть я уже не мог — зато теперь приходилось действовать быстро: подцепить чужой контур, дернуть — и тут же в одно «движение» замкнуть свой. Ничего сложного… теоретически. Но на практике именно на этой стадии и случактся больше всего ошибок.
Даже у меня. Поспешишь — и выдержит структура. Провозишься чуть дольше нужного — и недобрая магия шмыгнет обратно в тело, и все придется начинать с самого начала.
Я с негромким шлепком опустил ладонь на мокрую от пота грудь Вяземского — и ударил чистой энергией, выжигая дотла последние нити, что еще удерживали колдовство внутри. Старый князь захрипел, выгнулся — и вдруг принялся дергаться, как в припадке падучей.
— Отец… Что вы делаете⁈ — закричала Вяземская, хватая меня за плечо. — Ему же больно!
— Назад!!! — Я подался вперед и навалился всем весой, прижимая бьющееся в агонии тело к кровати. — Антон Сергеевич, уберите…
Дельвига не пришлось просить дважды — он тут же сгреб упирающуюся княжну в охапку и без особых церемоний оттащил в сторону. А я держал Вяземского, который вырывался с неожиданной для его возраста и состояния силой. Видимо, таинственный колдун все-таки перестраховался и напоследок встроил в контур этакий «предохранитель», способный если не убить старика на месте, то уж точно свести на нет все мои старания.
Будь на моем месте кто-то другой — пожалуй, даже получилось бы.
Вяземский в последний раз дернулся — и уже без сил рухнул обратно на кровать. Запрокинул голову так, что хрустнули позвонки в шее, с протяжным хрипом выдохнул, распахнул рот — и оттуда на подушки хлынула густая черная жижа, подозрительно похожая на ту, что заменяла кровь гостям из Прорывов.
И только потом все стихло.
— Господь милосердный… Он умер? — едва слышно прошептала Вяземская.
— Живее всех живых. — Я вытер руки о простыню и поднялся на ноги. — Но его сиятельству нужен покой. Не удивляйтесь, если он проспит часов двадцать… а то и сутки с лишним.
— А как же?.. — Вяземская указала на перепачканное белье. — Разве не следует?..
— Нельзя оставлять его в этой комнате, — ответил я. — Мы с Антоном Сергеевичем перенесем вашего отца в гостиную или в другую спальню — куда угодно, лишь бы подальше отсюда. А вы, Катерина Петровна — как следует проветрите весь этаж, соберите белье и отнесите в стирку… а лучше вообще сожгите.

Глава 12

Не знаю, что именно Вяземская подумала про мои… скажем так, методы лечения таинственного недуга — но не подумать уж точно не могла. И если первая часть манипуляций в ее глазах наверняка выглядела чуть ли дурацким спектаклем для излишне легковерных граждан, то вторая…
Вторая определенно произвела впечатление. Не обязательно приятное — зато незабываемое. Холодный поток воздуха, погасшая свеча в комнате и, конечно же, выплеск энергии, который остался бы незамеченным для обычного человека. Но сильная и опытная Владеющая не могла не почувствовать, как не самый приметный с виду гимназист подчиняет себе то, перед чем спасовали самые крутые из ее собственного рода.
Наверное, Вяземская ожидала другого: что я на деле окажусь кем-то вроде целителя. Этаким самородком из народа, виртуозом, способным использовать свой Талант там, где обычных умений и даже опыта уже не хватало. Поэтому и упрашивала меня помочь, обещая чуть ли не все мыслимые блага и преференции. Но реальность расставила все по местам, так что теперь Вяземская смотрела на меня… иначе.
Совсем иначе.
Я несколько раз натыкался на ее взгляд, пока мы с Дельвигом переносили спящего князя вниз, в гостиную. И доверия в этом самом взгляде было, пожалуй, даже меньше, чем в самом начале. А теперь к сомнениям прибавился еще и… нет, не страх, конечно же — но Вяземская явно меня опасалась. Настолько, что я не так уж сильно удивился, пожелай она выставить нас вон.
Все-таки не выставила — то ли все-таки доверяла авторитету георгиевского капеллана, то ли пыталась оставаться учтивой. А может, дело было в самом обычном любопытстве: пока мы возились, устраивая старого князя на диване, Вяземская не проронила ни слова, зато буравила взглядом так, будто всерьез собиралась просверлить во мне дырку… Или даже скорее прожечь: я ощущал прикосновения ее Таланта, которые заодно приносили отголоски эмоций — и положительных среди них было, мягко говоря, немного.
Да уж… Я бы предпочел взгляд потеплее и помягче, но зато теперь меня хотя бы воспринимали всерьез. Не бестолковым юнцом, чей Талант годился отрастить крепкую мускулатуру и заделывать нештатные отверстия в организме, оставленные пулями — а кем-то определенно заслуживающим внимания.
— Нужно… еще что-то? — негромко поинтересовалась Вяземская, когда мы закончили с новым ложем для ее отца. — Петру Андреевичу нужно поесть.
— Не спешите, ваше сиятельство, — ответил я. — Сон для него сейчас куда важнее. Чуть позже можете немного поработать Талантом — только осторожно. И лучше завтра, сегодня это скорее навредит.
— А что насчет проточной воды? Или церкви?
Дельвиг все-таки встрял в разговор. Ему то ли не хотелось оставаться на вторых ролях, то ли непременно следовало продемонстрировать, что все в этих стенах происходит хоть и не вполне официально, но зато с разрешения и, что самое главное — при полном понимании Ордена Святого Георгия и лично его преподобия капеллана.
А может, этому самому капеллану тоже льстило внимание юной княжны. В конце концов, вряд ли духовный сан и пурпурный крест на вороте лишают человека свойственных ему чувств и желаний.
Ай да Дельвиг.
— Проточная вода никогда не бывает лишней. — Я с улыбкой пожал плечами. — И церковь тоже. Но этот случай другой — поэтому и действовать мне пришлось иначе.
— Вы знаете, что это за… что это за болезнь? — Вяземская жестом поманила нас наружу — видимо, чтобы разговоры не мешали отцу отдыхать. — Я и сама кое-чего смыслю во врачевании — но такого не встречала ни разу.
— Такое встречается нечасто — во всяком случае, в наше время. — Я следом за Дельвигом вышел в коридор и оттуда в обеденный зал. — И уж точно никогда не происходит само по себе. Думаю, у Антона Сергеевича есть несколько вопросов — и мы будем в высшей степени признательны, если вы на них ответите.
Не знаю, на что рассчитывал сам Дельвиг, но лично я не собирался дожидаться, пока Вяземская поблагодарит нас и выставит за дверь — в очередной раз без ответов. Выпытывать их у больного старика, пожалуй, и правда было бы не лучшей затеей, но его дочь могла знать хоть что-то. Если не про еще один нитсшест или ему подобную дрянь, то про другие странности, которые неизбежно возникают, когда кто-то проводит темный ритуал.
И если уж Дельвигу мешала то ли учтивость, то ли устав Ордена, то ли самое обычное неумение вести беседу с женщинами, я ничем подобным уж точно не страдал — потому и взял дело в свои руки.
— Вопросы? — Вяземская уселась за стол и указала на стулья напротив. — Да, конечно же. Что вы желаете узнать?
— Все, что так или иначе связано с недугом Петра Андреевича. — Дельвиг покосился на меня. — Думаю, Владимир куда лучше меня скажет, что именно следует…
— У вашего отца были враги? — спросил я. — Или те, кто по каким-либо причинам мог желать ему зла?
От неожиданности Вяземская даже закашлялась — видимо, ожидала совсем других вопросов. Она сначала недобро стрельнула в меня глазами, потом посмотрела на Дельвига, но его преподобие сидел молча, ясно давая понять, что его странный подручный-гимназист хоть и нарушает этикет, все же интересуется не просто так.
— Странные разговоры… И не вполне уместные. — Вяземская снова нахмурилась и вся как-то подобралась, снова превратившись из перепуганной девчонки в наследницу могущественного рода. — Мой отец — член Государственного совета, личный друг императорской фамилии и самого его величества Александра Александровича. Тайный советник в отставке, кавалер высших степеней орденов, не говоря уже о землях и капиталах, которыми располагает семья. У таких людей не может не быть врагов, милостивый сударь.
Ох, какие же мы серьезные… Я все-таки не ошибся — за эффектной внешностью и репутацией народной героини и чуть ли не святой скрывалась та еще штучка. Когда дело касалось семейных секретов, Вяземская не стеснялась показывать зубки.
Впрочем, это меня ничуть не смущало. Как и перечисление изрядного списка отцовских регалий. На своем веку я повидал и ордена, и капиталы, и земли, и даже императора Александра. Всех трех, если быть точнее — не считая остальных представителей царствующей фамилии. Но врагов я повидал куда больше.
Поэтому и разбирался в них уж точно получше девчонки каких-то там двадцати лет от роду.
— Ничуть не сомневаюсь, ваше сиятельство. — Я миролюбиво склонил голову. — Поверьте, мною движет вовсе не праздное любопытство. Мы с Антоном Сергеевичем склонны подозревать, что причиной болезни Петра Андреевича стала чужая воля.
Судя по многозначительно покашливанию, ничего подобного Антоно Сергеевич не подозревал. А если и так — то определенно не спешил высказывать свои мысли вслух. Но я уже взялся за Вяземскую, и отпускать вожжи в любом случае уже было слишком поздно.
Второй раз она может и вовсе не пустить меня на порог — так что сейчас самое время брать быка за рога. Ну, или княжну за…
— Вот как? — Вяземская картинно приподняла бровь. — В таком случае — потрудитесь объяснить. Какое отношение чужая воля может иметь к…
— Самое прямое. К сожалению, — вздохнул я. — Ничуть не сомневаюсь в ваших познаниях в области Таланта и особых способностей княжеских родов, но смею заметить, что ими проявление сил Владеющих не ограничивается. И если уж мы живем в мире, где человек способен взглядом прожигать дерево или сталь — стоит ли удивляться, что кто-то умеет убивать на расстоянии? Без лишнего шума и пламени из глаз?
— Владимир хочет сказать, — ледяным тоном произнес Дельвиг, — что сейчас мы не можем исключать даже самые немыслимые и странные причины.
— Немыслимые — это вполне подходящее слово, Антон Сергеевич! — Вяземская сцепила тонкие пальчики в замок. — Но если даже и так — уверяю вас, что среди знакомцев моей семьи, будь то друзья или недруги, не найдется ни одного Владеющего, чей Талант оказался бы хоть наполовину настолько… настолько отвратителен, чтобы сотворить с человеком то, что мы все видели!
Очень похоже на изрядный булыжник в мой огород. Впрочем, неудивительно: при всей своей вредности и положенном сиятельной княжне высокомерии Вяземская вряд ли была глупа — и определенно успела сложить два и два. Раз уж чей-то Талант и знания позволяют справиться с загадочной болезнью, вполне разумно предположить, что такой человек сумеет не только излечить недуг, но и наслать его. И раз уж ее сиятельство смогла поверить в существование таинственного колдуна, умеющего убивать на расстоянии, она наверняка заподозрила что-то подобное и во мне.
И, надо сказать, была не так уж и далека от истины.
— Иного я и не ожидал услышать. — Я откинулся на спинку стула. — Подобный Талант встречается нечасто — и уж точно не среди тех, кто носит титулы.
И даже будь оно так — сиятельный князь или граф не стали кичиться древними знаниями и умением превращать человека в труп сомнительными ритуалами. Нет, такое оружие следует хранить в тайне — да и на репутации оно скажется никак не в лучшую сторону.
Впрочем говорить подобное вслух я не стал — иначе Дельвиг точно потащил бы меня на улицу за шиворот.
— И все же вам следует быть осторожнее, — продолжил я. — Даже жалкий враг может оказаться опасным, если недооценить его силы.
— Вы хотите сказать — кто-то хочет убить моего отца⁈
— Владимир хочет сказать, что Петру Андреевичу следует оставаться дома, в окружении семьи. Во всяком случае, пока он полностью не поправится… Я непременно загляну справиться о его здоровье. А сейчас, — Дельвиг с шумом отодвинул стул и поднялся, — позвольте откланяться, Катерина Петровна. Дела не ждут.
Видимо, его преподобие решил сбежать, пока я не наговорил еще чего-нибудь лишнего. Впрочем, вытягивать из Вяземской было нечего: она то ли тщательно скрывала отцовские секреты, то ли и правда ничего обо всем это не знала.
— Гимназист… ты совсем ума лишился? — проворчал Дельвиг, когда дверь за нами закрылась. — Это же Вяземские! Они тебя с потрохами…
— Да какая разница? — Я пожал плечами. — Думаете, Геловани на нашем месте стал бы миндальничать? Манеры хороши на балах, но здесь излишняя учтивость скорее навредит.
— Может, и так. — Дельвиг оглянулся назад, будто хотел убедиться, что Вяземская не осталась где-нибудь за спиной. — Думаешь, кто-то пытался таким образом убить Петра Андреевича?
— Не исключено, — отозвался я. — Неплохо бы выяснить, связаны ли как-то Вяземские и Юсуповы — раз уж…
— Не болтай! — Дельвиг приложил палец к губам. — Это уже работа Виктора Давидовича, а не наша. Кстати, к нему я направлюсь — вдруг им удалось отыскать нашего таинственного похитителя… составишь компанию?
— Нет. Если можно — не составлю, Антон Сергеевич. — Я развел руками. — У меня сегодня переезд.

Глава 13

— Ничего себе хоромы. Прямо барские.
Фурсов сделал еще несколько шагов. Медленно и даже осторожно — будто почему-то опасался, что его пустили сюда по ошибке и непременно выгонят взашей из квартиры. Не такой уж и роскошной по моим представлениям: всего на три комнаты, две из которых были толком и не нужны. Но вряд ли в Петербурге тысяча девятьсот девятого года хоть в каком-то из миров получится отыскать жилье, оснащенное плитой и полноценным собственным санузлом — но при этом не рассчитанное или на целое семейство, или на одинокого любителя устроиться с размахом.
Столовая, а уж тем более отдельная кухня в квартирах для простого люда были той еще редкостью, а уборная с ванной и прочими благами цивилизации и вовсе полагалась только «барским» апартаментам, среди которых моя новая обитель в доходном доме на набережной Екатерининского канала выделялась бы уж точно не богатством, роскошной обстановкой, площадью или запредельной даже для весьма состоятельного гимназиста арендной платой.
Но — простор, нормальная спальня вместо узкой кровати в углу, кофейня в двух шагах от парадной лестницы, чистота, тепло и приятный вид из окон на третьем этаже. И, конечно же, комфорт. Не то, чтобы я отчаянно нуждался в кране с водой и возможности повозиться у чугунной плиты вместо крохотного примуса — однако прожитые в двадцать первом столетии годы неизбежно наложили бы свой отпечаток даже на самую аскетичную натуру.
И я не стал исключением. Поэтому еще вчера забрался в горячую ванну и отмокал там часа три — пока не почувствовал, как грязь, пыль и прочие сомнительные приобретения последних недель отлипают, наконец, от кожи. А потом яростно тер себя мочалкой — со всей силы, докрасна, будто собирался чуть ли соскрести эпителий, к которому намертво пристали запахи подвалов, леса и уродцев из Прорывов. Конечно, у меня и раньше имелась возможность сходить в баню или ополоснуться из ведра, и я уж точно не запускал себя, но все это даже рядом не стояло с…
Удивительно, как сильно человек может радоваться тому, что еще совсем недавно считал обыденным и не стоящим внимания.
Отдельный «плюсик» квартира заслужила за расположение. Что-то похожее на Васильевском острове наверняка стоило бы в месяц рублей на десять меньше, а может, и не все пятнадцать — зато здесь было рукой подать и до Кудеяровского «Медвежьего угла», и до Апраксина двора, куда мне порой приходилось наведываться, и до родимой шестой гимназии.
И до Петропавловского, который как раз шагал следом за Фурсовым, на ходу стряхивая с ног ботинки. Помощь от обоих товарищей была скорее символическая: никаких особых богатств от Володи Волкова я не унаследовал, так что часть вещей перевез еще вчера, а оставшиеся без труда поместились в один-единственный чемодан. Но товарищи вызвались подсобить в нелегком деле переселения, и задорно тащили его по очереди. Сначала от трамвая по переулку до набережной, потом на третий этаж, в прихожую и, наконец, сюда — прямо в гостиную.
Которую им обоим, похоже, очень хотелось посмотреть.
— Ну, брат, вот она — жизнь. — Петропавловский громыхнул чемоданом об пол и огляделся. — Дворец, самый настоящий. Как и положено солидному господину… Ты же нас теперь из богатых.
— Не я, а мы, — усмехнулся я. — Какие-никакие капиталы имеются.
— Ну, я тех капиталов даже в глаза не видел. По пятьдесят рублей на нос — и гуляй, — скорбно протянул Петропавловский. — Уж какие тут барские апартаменты.
— Так, подожди, братец! — Я развернулся на каблуках. — Был же разговор… Или ты в обиде, что я и вашими средствами распорядился?
— Да нет, какие обиды. — Петропавловский махнул рукой. — Мы с почтенным Дмитрием Александровичем только рады — все равно он в этих ваших вложениях и финансах разбирается примерно как свинья в апельсинах. И большие деньги малого ума человеку иметь вредно: как начнут карман жечь — враз на девок румяных потратит, а то и в карты продуется, голова садовая.
— Поговори мне тут! — Фурсов показал здоровенный кулак — и обратился уже ко мне: — Ты не подумай, Вовка, что мы не рады, что ты за все это взялся… Тут другое дело!
— Это какое же?
— Да парни из наших складских тоже просятся — в артель вроде как, под твое начало. Говорят — хотим с Владимиром Петровичем, — отозвался Фурсов. — Чтобы вместе товарищество какое организовать, или еще чего.
— Видать, поняли, что с таким генералом нигде не пропадешь. — Петропавловский с размаху плюхнулся на диван. — Доверие у людей к тебе, брат, имеется.
— Вот прямо у всех, что ли? — проворчал я. — Тоже мне, нашли атамана без усов.
— Ну, у всех, не у всех. — Фурсов стащил с плеч куртку и пристроил на крючок на стене. — Из тех, кто с нами на Апрашку ходил каторжан бить, тоже люди разные. Кто-то свои рублики тут же в кабак и понес, кто-то в семью — это мужики, что постарше, у кого уже дети есть… А те, что потолковее — они с нами просятся капиталы в дело пускать.
Не такая уж и дурная затея. Не то, чтобы разграбленный воровской общак сделал всех участников побоища на рынке богачами, но в руки простым работягам попали деньги, которые не заработаешь честным трудом… или заработаешь за год, если не полтора. Неудивительно, что кто-то вошел во вкус и решил приумножить доходы.
Сам я не собирался глубоко закапываться в финансовые дела, но если уж появилась возможность…
— Ну, в дело пускать — это дело хорошее, — неуклюже скаламбурил я. — А мысли то какие имеются у народа? В смысле — конкретные?
— А как же, ваше высокоблагородие! — Петропавловский улегся на диван и закинул левую ногу на спинку. — Так уж вышло, что за последние пару недель места на Апраксином дворе не в большой цене. Даже те, что в господских павильонах, а на улице так и вовсе. Кто-то из купчишек удрать думает, кто-то весь товар продает по дешевке, а кто-то и вовсе лавочку прикрыл, покуда не стихнет.
— Что стихнет? — уточнил я. — Вроде как каторжан прогнали — на рынке должна быть тишь да гладь. Разве карманники какие заглянут или цыгане меж собой подерутся, а чтобы хулиганье или эти…
— Так там и есть тишь да гладь. Боится народ — им-то откуда знать, что Прошкина братия вся разбежалась? Может, думают, что вернутся еще каторжане. Или ждут, что сибиряки из «Медвежьего угла» на их место придут и еще хуже задавят.
— Думаешь, не придут? — усмехнулся Фурсов.
— Да кто их знает, братец? — Петропавловский развел руками. — Придут, не придут — но у нас Владимир Петрович человек серьезный, со всеми Кудеяровыми дружбу водит. Его вотчину, стало быть, уже никто и не тронет.
— Так ты предлагаешь?.. — я понемногу начинал догадываться.
— Именно то и предлагаю. Пока торгаши тише воды и ниже травы сидят, можно на свободные капиталы у них лавки хоть со всеми товарами выкупить. Считай, готовое дело! — Петропавловский алчно заулыбался. — Денег, конечно, прилично надо — не одна тысяча и не две. Зато и отобьешь за два месяца, и в плюсе будешь.
— Угу, отобьешь, — кивнул я. — А за прилавком сам стоять будешь?
— Ну… Я, может, и не буду. И Фурсову такое доверять нельзя, он у нас в математиках… не силен! — Петропавловский едва успел вскочить с дивана, спасаясь от праведного гнева товарища. — Но охотники найдутся. А охранять, если надо, сами сможем, и карманников переловим, у тебя глаз-алмаз.
— Дурак ты, Костя, и шутки у тебя дурацкие, — сердито буркнул Фурсов. — Но дело говоришь: народ у нас хороший, проверенный, и денежки имеются. Может и выгорит чего.
— Может, и выгорит, — я не стал спорить. — И затея хороша. Завтра же съезжу к уважаемому Соломону Рувимовичу. Попробую добыть капиталов под ваши… авантюры.
— Много не нужно, Вовка, — пояснил Фурсов. — Несколько палаток выкупить или место в павильоне — уже хорошо будет, для начала. Конторку на Садовой организуем.
— И машину? — с надеждой спросил Петропавловский, ныряя обратно на диван. — И машину, да?
— И машину, куда ж без нее. — Я устроился в кресле напротив. — В тысячу, а то и в две обойдется, если не совсем ржавая — но вещь нужная, в хозяйстве пригодится.
— Ну, тогда по рукам. — Фурсов широко улыбнулся и шагнул вперед, протягивая здоровенную лапищу. — Я тогда своим передам, что…
Договорить он не успел. Помешал шум: в соседней комнате что-то едва слышно скрипнуло. То ли мебель, то ли оконная рама — а может, просто подала голос видавшая виды рассохшаяся половица.
— Ты слышал? — прошипел Фурсов. — Там что, кто-то есть⁈
— Нет. — Я махнул рукой. — Просто сквозняк.
— Да уж, сквозняк. Пойду-ка проверю.
— Не надо! — Я едва успел поймать Фурсова. — Сказано же — нет там никого.
— Не по-о-онял, — протянул Петропавловский, прищуриваясь — и вдруг вытаращился так, что его глаза стали чуть ли не втрое больше. — Понял! Понял, ваше высокоблагородие!
Удивительно, на что способна человеческая мимика — особенно на хитрой подвижной физиономии, напоминающей одновременно семинариста, бандита и даже немного мушкетера из романов Дюма. Петропавловский покраснел, вскочил с дивана и, подхватив Фурсова под локоть, потащил в прихожую.
— Приносим свои извинения, братец, — выпалил он. — Больше не повторится!
— Да чего на тебя нашло, дурья башка?
Фурсов вяло дернулся, но всерьез вырваться не пытался — хоть явно и не успел еще сообразить, почему его так настойчиво тянут к выходу.
— Что нашло? — Петропавловский на ходу ловко засунул ногу в ботинок. — Пойдем, уважаемый, я тебе на улице как раз все и объясню. А его высокоблагородие тревожить не смей — человек занят!
Когда дверь за моими товарищами с грохотом закрылась, я не выдержал и засмеялся. Громко, во весь голос. Так, что стекла и хрустальная посуда в стареньком серванте сердито зазвенели — видимо, квартира еще не успела привыкнуть к молодецкой удали и по привычке ожидала от нового жильца тишины и покоя.
— Ну хватит уже! — Я рукавом стер выступишие от смеха слезы. — Выходи давай — чего прячешься?
Сначала ответом мне была тишина, но через несколько мгновений раздалось негромкое хихиканье, и в гостиной, наконец, появилась Марья. С мокрой головой и облаченная в одно только полотенце — видимо, тоже решила поплескаться в ванне, когда я отправился на учебу. Светлая ткань не закрывала почти ничего — в смысле, и на полную грудь, и на бедра ее явно не хватало, так что Марье приходилось крутиться и перетягивать полотенце туда-сюда, спасаясь от моего чересчур уж внимательного взгляда.
Да уж, таким зрелищем я делиться точно не собирался — даже с лучшими друзьями.
— Да я услыхала, что вы пришли — и сразу в спальню! — Марья уселась на диван и тут же подтянула ноги к груди, старательно изображая стеснение. — Куда мне еще было?..
— Правильно, не за что им такое счастье, — усмехнулся я. — Как тебе тут?
— Ой, Володька — как во дворце, правда. — Марья мечтательно запрокинула голову. — Прямо барыней себя чувствую, или княжной какой — в таких-то апартаментах. Только скучно без тебя — я уже и щей наварила, и хлеба купить сходила — больше то дел никаких нет… Или нужно еще чего?
— Нужно! — Я протянул руку, поймал край полотенца и решительно потянул на себя. — Еще как нужно. А потом — щи.
В княжеских хоромах угощают неплохо, но одними булочками сыт не будешь.
Да и первое блюдо тут явно поинтереснее.

Глава 14

Все-таки в наличии даже самого скромного капитала есть немалая польза. Конечно, я мог бы заниматься делами и в мансарде, разложив бумаги на скрипучем столике, изрядно напоминавшем парту в гимназии — а то и прямо на половицах, благо уж этого богатства даже в крохотной комнатушке под крышей хватало с избытком.
Но куда удобнее проделывать это все в кабинете. Пусть даже он и не самый просторный, местами пошарпанный, с кое-где отвалившимися темно-зелеными обоями — да и вообще наскоро переделан то ли из крохотной спальни, то ли вообще чулана.
Зато с самым настоящим креслом!
Обтянутый потрескавшейся кожей трон я нашел на Апраксином дворе за «красненькую» и без особого труда сторговался чуть ли не вдвое меньше. То ли Петропавловский не ошибся, и перепуганные купцы готовы были скидывать товары за бесценок, то ли меня уже понемногу начинали узнавать в лицо. А может, кресло и правда стоило не больше мятой пятерки — но оно мне понравилось, так что весьма и весьма скоро поехало на новую квартиру.
Вместе со столом — тоже не слишком новым, зато просторным, с кучей запирающихся ящиков и даже в изрядном возрасте сохранившим то, что принято называть роскошью. Годы добавили дереву не только царапин и шероховатостей, но и какой-то особенной фактуры. Тяжеловесной, уютной, приятной на ощупь и с неповторимым запахом старины. Наверняка стол многое повидал и мог бы рассказать немало весьма занятных историй.
Но уж точно не таких, как та, что я понемногу восстанавливал. Медленно, по крупицам, частенько ошибаясь и раз раз разом откатываясь назад на месяцы или даже годы. До появления первых компьютерных сетей — дедушек Интернета — оставалось еще не меньше полувека, а пожелтевшие от времени архивные записи не слишком-то спешили делиться своими тайнами — не говоря уже о том, что даже раздобыть эти клочки бумаги с расплывшимися от влаги чернилами уже стоило немалых усилий, а порой и денег. Информацию приходилось собирать буквально по крупицам. И все же дело понемногу двигалось: я узнал то, о чем еще не успели написать в учебниках по современной истории.
И то, что вряд ли вообще когда-нибудь напишут.
Похоже, здесь интервенция в Персию силами Кавказского военного округа началась чуть раньше положенного, еще в марте. И шла даже удачнее, чем в моем родном мире. Настолько, что генералу Иллариону Ивановичу Воронцову-Дашкову не понадобилась моя с шефом помощь… наверное. Во всяком случае, отправленные мною письма вернулись, не найдя адресатов: подпоручик Чернов и его высокоблагородие капитан Муромов в составе первой стрелковой бригады не значились — в том числе и в списках погибших. Ни фотографий, ни статей, ни даже слухов о сверхчеловеческих подвигах, которые непременно дошли бы до столицы.
Впрочем, на фоне умений местной аристократии мои скромные возможности изрядно терялись. Так что слава и газетные развороты вполне могли достаться и кому-нибудь из родовитых князей… но не имя же, в конце то концов!
По всему выходило, что очередная война на Ближнем Востоке почему-то обошлась без нашего с шефом участия. Может, нашлись дела поважнее. Или в Персию отправился кто-то другой из наших. Или…
— Ты как, Володька? — Промурлыкала Марья, повиснув у меня на шее сзади. — Уже учиться сел?
Учиться?.. Ах, ну да — книги на столе. И как раз пара учебников сверху — немудрено подумать, что господин гимназист проснулся в такую рань подтянуть хвосты по учебе. В каком-то смысле так оно и было: я уже столько дней обещал себе заняться по-настоящему важными делами, что пришло время сдержать слово. Пусть даже не это придется потратить утро единственного выходного. Уже к обеду меня ждет сначала визит в «Медвежий угол» к Кудеярову, потом очередная поездка к уважаемому Соломону Рувимовичу, потом…
— Да что с тобой такое? — Марья неловко ткнулась губами мне в щеку. — Сидишь и в бумажку смотришь — совсем как ледышка застыл… Что там вообще?
— Ничего. — Я сложил помятый листок вдвое и бросил в ящик стола. — Так, письмо одно.
Даже если Марья успела заглянуть мне через — вряд ли разобрала слова. За пять лет чернила успели не только выцвести, но кое-где расплыться от влаги так, что от строчек остались лишь синие пятна.
Впрочем, уцелевших вполне хватило, чтобы заставить меня «подвиснуть» на минуту… или даже на две.
— Письмо… Ладно уж, занимайся, ученый! — Марья напоследок еще раз чмокнула меня куда-то под ухо. — Тебе чаю принести.
— Кофе, — попросил я. — И завари покрепче, пожалуйста. А то я так до обеда толком не проснусь.
— Ишь ты! — неодобрительно фыркнула Марья. — Неделю как в хоромы перебрался — а уже прямо как барин — кофеи чашками пьешь. И откуда только такое взял?..
Действительно — откуда? Вряд ли я смог бы объяснить самой обычной девчонке, родившейся в конце девятнадцатого века, что ароматный напиток, которым сейчас балуются по большей части богачи, через столетие с небольшим станет чуть ли не товаром первой необходимости. Непременным атрибутом любого утра, божественным нектаром, основой основ, чудодейственной влагой, способной пробудить к жизни даже истерзанный килотоннами ненужной информации мозг офисного работника. Что кофе будут не только варить в турках, но и готовить всеми мыслимыми и немыслимыми способами, включая сквозное прохождение зерен через кишки каких-то там индонезийских мартышек. Что без него не смогут обойтись ни работяги, ни служивое сословие, ни те, кто в моем мире пришел на смену титулованной знати.
Кофе!
Когда Марья удалилась на кухню, моей первой мыслью было тут же вытащить спрятанную бумагу обратно… но зачем? Я и так помнил ее содержание до последнего слова: стандартная выписка из документов пятилетней давности. Обычно в те времена при штабах уже вовсю работали и какие-никакие типографии, и целый штат машинистов — но уж точно не там, где день и ночь громыхали взрывы и стрекотали пулеметы.
С «Ундервудами» в Порт-Артуре было так себе.
Стандартная «шапка», несколько абзацев с текстом и сразу за ними — список. Девять фамилий, из которых я помнил чуть ли не все. Две или три расплылись до неузнаваемости, еще одна была мне незнакома, но остальные…
В этом мире случилось то же самое, что и в моем родном — хоть и с некоторыми отличиями. Крупнокалиберный снаряд, угодивший в каземат форта номер два при обстреле пятнадцатого декабря тысяча девятьсот четвертого, пощадил легендарного генерала Кондратенко, но забрал жизни других офицеров. Девять человек — прямо как в тот самый день, который я вспоминал еще долгие годы.
Впрочем, всерьез меня сейчас интересовал только один. Мичман с затопленного еще в феврале «Варяга» — того самого легендарного бронепалубного крейсера. Бравый вояка, хоть и был из корабельных чинов, неплохо освоился и на суше: сражался на передовой, ходил в разведку, неплохо стрелял и еще лучше дрался в коротких, но страшных и кровавых штыковых атаках… Впрочем, таких в Порт-Артуре было немало, и мичмана от всех прочих отличала разве что немыслимая для простого пехотинца удача: он неизменно возвращался невредимым из таких переделок, откуда любой другой на его месте прибыл бы на носилках… если и вовсе не остался бы лежать где-нибудь на простреливаемой с обеих сторон ничейной земле. Вот таким везучим мужиком оказался Велевский Николай Станиславович.
Тогда меня называли этим именем.
Странное ощущение. Тоска, испуг… нет, даже страх. Меня на мгновение коснулся первобытный ужас, заложенный на уровне базового инстинкта. Так глубоко в подсознании, что его не смогли окончательно выковырять ни опыт, ни знания, ни даже годы и столетия сверхчеловечески долгой жизни.
Когда-то давно я перестал бояться — слишком уж часто смерть ошивалась рядом. Приближалась, щелкала костями, скалилась мордой скелета и поглядывала из-под балахона пустыми глазницами. Гремела костями, грозилась ржавой косой, иногда даже замахивалась всерьез… и уходила голодной. Столько раз, что я уже успел поверить в почти всемогущую неведомую силу, которой зачем-то решила ранить мне подобных.
Но не здесь. Раздутых до запредельных значений удачи, опыта и запаса прочности все-таки оказалось недостаточно. Смерть дотянулась до того, другого меня, сделав строчку в армейском документе этаким напоминанием о хрупкости человеческого бытия, и теперь беззвучно смеялась, разом придвинувшись чуть ли не вплотную — и, похоже, всерьез собиралась остаться здесь надолго. Мичман Велевский погиб.
Я погиб.
Но следом за страхом пришло и странное облегчение. Будто второй, местный я по каким-то неясным нам обоим причинам мог оказаться для меня не потерянным братом-близнецом на сотню с копейками лет моложе, а врагом. Тем, для кого я стал бы чуждым элементом, уродливой копией, подделкой. Кривым зеркалом, сбоем в системе мироздания, устранить который возможно только единственно верным способом.
И если уж в этом мире мог существовать только один, я не имел ничего против им оказаться. Настолько, что даже не стал еще раз читать абзацы с кратким изложением событий пятилетней давности. Армейский писари уж точно не страдали страстью к преувеличению жертв и будь у них хоть какие-то сомнения — поставили бы отметку «пропал без вести»… Значит, что-то от меня все-таки осталось. Вполне достаточно для опознания и даже похорон. И проверять тут нечего: мы куда крепче обычных людей и немыслимо живучие, но прямое попадание в каземат из крупнокалиберной японской гаубицы — это определенно не то, после чего можно уцелеть.
Значит, тоже тупик. Еще одна ниточка оборвалась, не успев размотаться настолько, чтобы я смог вытянуть за нее хоть что-то. Придется копать дальше, погружаясь все глубже в густой омут минувших дней и откатываясь еще на год или два в прошлое.
К восстанию боксеров в Китае, к битве за Пекин. Или к Памиру — почти за десять лет до войны с Японией и обороны Порт-Артура. Или еще раньше — до очередной и пока что последней русско-турецкой, которая случилась еще при Александре Втором, отце нынешнего императора. Или…
— Володька!
Голос Марьи выдернул меня из воспоминаний. Так резко, что я несколько мгновений пытался вспомнить где — и главное, когда — нахожусь. Прямо как рыба, которую вдруг вырвали из привычной среды и швырнули на сушу… Видимо, со стороны это и правда выглядело весьма забавно.
— Ну и лицо у тебя, — захихикала Марья — и вдруг нахмурилась, разом посерьезнев. — К тебе там дед какой-то пожаловал. Здоровенный, страшный, бородища разве не до пояса… Говорит — зови Владимира Петровича!

Глава 15

Здоровенный, с бородищей до пояса — вариантов не так уж и много. До Нового года оставалось еще полгода с лишним, так что рассчитывать на появления Деда Мороза определенно не стоило. Так что наведаться ко мне на новую квартиру могло всего несколько человек. А под Марьино описание и вовсе попадал всего один.
Тоже дед — только не Мороз, а Федор.
— Хорошо ты тут устроился, Володька. — Старший из клана Кудеяровых просунул в прихожую косматую голову. — Гляжу, уже и хозяйку привести успел… Только я тебя у нее сейчас украду.
— Восемь утра… — простонал я. — Да что ж вы за люди такие? Договаривались же — на обед приду и…
— Собирайся, кому сказано. — Дед Федор отступил обратно на лестницу. — Соломон Рувимович звонил — говорит, обложили его какие-то лбы характерной наружности, как собаки медведя. Надо выручать.
— Ну, раз так — то надо. — Я развернулся и зашлепал босыми ногами по полу. — Сейчас, дед Федор — пять минут!
Раз уж обещал — слово надо держать. Я понятия не имел, кто конкретно и для чего пожаловал к нашему драгоценному финансисту, но догадки имелись: вряд ли легендарный барон Грозин был из тех, кто умеет прощать обиды или отличается короткой памятью.
— Давай быстрее, Володька, — громыхнуло мне вслед. — Там дружок твой уже весь извелся нас ждать, поди.
Мой дружок? Все интереснее и интереснее — настолько, что я даже почти перестал жалеть об утре, которое вполне могло пройти куда приятнее: с чашкой кофе, с бумагами, за огромным столом… с Марьей, в конце концов!
Она не успела сказать и слова, как я снова вылетел в прихожую, пряча под курткой кобуру с браунингом. И уже только на лестнице определил оружие на нужное место, зашнуровал ботинки, а потом бросился вниз по ступенькам, догоняя деда Федора.
В машине нас ждал Петропавловский. И не просто ждал, а сидел за рулем с настолько самоуверенной физиономией, что я сразу понял: водить ему уже случалось. Вполне возможно, даже этот самый автомобиль, который дед Федор доверил очередному гимназисту явно не по доброте душевной. И, пожалуй, даже не из опасений самому крутить баранку.
Надо же — уже и подружиться успели?
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — Петропавловский жестом указал на заднее сиденье. — Милости прошу в карету. Время не ждет — силы зла уже на подходе.
— Хорош болтать! — Дед Федор со скрипом плюхнулся в пассажирское кресло. — Поехали давай, и побыстрее.
— Побыстрее? — усмехнулся Петропавловский. — Ну смотри, борода — потом не жалуйся.
Точно подружились — фамильярного обращения и сомнительных шуток таежный великан не прощал никому, делая исключение разве что для меня… Ну, теперь еще, похоже, и для Петропавловского. Впрочем, тот явно сообразил, что сболтнул лишнего, поэтому поспешил заняться делом: запустил двигатель, схватился за руль и рванул с места на все лошадиные силы — так, что меня швырнуло на спинку сиденья.
Дед Федор с кряканьем выдохнул и тут же схватился за кресло могучими ручищами. Видимо, до сих пор боялся ездить на авто, хоть и сам понемногу осваивал нехитрое ремесло шофера. А уж лихая манера езды и вовсе вгоняла беднягу сибиряка чуть ли не в священный ужас.
И не его одного. Пока мы ехали до Казанского собора, я успел раза три или четыре попрощаться если не с жизнью, то с десятком костей уж точно. Водить Петропавловский не умел совершенно: то и дело ошибался с передачами, раскручивал двигатель чуть ли не до предела, отчаянно газовал и дергал рулем, будто на каждом маневре собирался пустить машину в занос. Но все-таки каждый раз успевал каким-то чудом уйти от столкновения, компенсируя недостаток мастерства реакцией, темпераментом и рвением.
Слабоумие и отвага — впрочем, как и всегда.
Когда мы помчались по Невскому, я не то, чтобы выдохнул, но хотя бы смог убедить себя, что если уж мы до сих пор почему-то не припарковались в какой-нибудь грузовик, то, пожалуй, доедем и дальше. До самой конторы на кривой улочке за Знаменской площадью.
— Чего там хоть такое, дед Федор? — поинтересовался я, перекрикивая рев мотора. — Кто к Соломону Рувимовичу пожаловал? Уже не сам ли?..
— Много чести. Да и не барское это дело — конторы громить. Своими руками Грозин в такие дела не сунется. Отправил каторжан… ну, ли кого из своих — у него мужики обученные, из отставных солдат да городовых. — Дед Федор кое-как развернулся на переднем сиденье. — Соломон Рувимович звонил, говорит — приехали на двух машинах, стоят на улице, но внутрь покуда не лезут. Может, ждут чего, или… Да что ж ты делаешь, дурень? Улицу пропустишь!
От внезапно крика у меня заложило в ушах, а Петропавловский подпрыгнул — и тут же вдавил тормоз. Машина дернулась, чихнула едва не заглохшим двигателем и вылетела на встречную полосу, лишь чудом не зацепив крылом грузовик. В поворот мы влетали в лучших традициях голливудских боевиков: впритирку к тротуару, боком, под задорный аккомпанемент из ругани, визга покрышек и сердитого рева автомобильных клаксонов.
Сам бы я в жизни не решился на подобный маневр, но, как известно, дуракам и новичкам везет, поэтому Петропавловский умудрился вписаться в поворот даже не зацепив столб — и через мгновение мы уже летели по узкой улочке прямо к громадной вывеске «Левинзон и сыновья».
Под которой уже вовсю разворачивалось действие. Похоже, Грозинским прихвостням надоело ждать, и они перешли в наступление. Я насчитал у витрины с полдюжины человек: один бился плечом в запертую дверь, а остальные крушили палками стекла. Вальяжно, деловито, будто не так уж спешили попасть внутрь, предпочитая устроить побольше разрушений и нагнать ужаса на засевших внутри Левинзонов.
Нас заметил только тот, что орудовал с самого края. Я не успел толком рассмотреть ни лица, ни сложения — зато выучку оценил сразу. Соображал налетчик быстро: развернулся в нашу сторону, отшвырнул бесполезную дубинку и тут же полез под пиджак — видимо, за наганом.
— Подстрелит, зараза! — Петропавловский отпрянул и скрючился, будто желая укрыться от пули. — Я не…
— Жми!!! — рявкнул я.
И, просунув руку между сидениями, сам ухватился за руль. Машина с грохотом запрыгнула на тротуар и ударила бампером. Скорость была не такая уж и большая — разогнаться после поворота Петропавловский еще не успел… но хватило и массы: налетчик подлетел, крутанулся в воздухе и рухнул на асфальт тряпичный куклой.
Второй успел увернуться и лишь скользнул боком по крылу — и все-таки не ушел. Я свалил его распахнутой дверцей и на ходу выскочил наружу, доставая из-под куртки браунинг.
Выстрелить не успел — на меня тут же налетели еще двое. Одновременно и даже с разных сторон: тот, что был повыше не стал ломиться в лобовую, а чуть сместился вбок, атаковал — и сразу заступил дальше, пытаясь зайти мне в спину и дать побольше простора своему товарищу. Тот набросился с разбега и явно планировал уложить одним ударом — в прыжке, коленом в челюсть. Таким непросто попасть… но уж если получится, противника непременно ждут звезды из глаз, падение и глубокий нокаут.
Мне повезло: я кое-как прикрылся плечом, устоял на ногах и наотмашь ударил рукояткой пистолета снизу в подбородок. Не слишком сильно, но веса железки все-таки хватило: налетчик клацнул зубами, «поплыл», схватился за раскрытую дверца авто — и, не удержавшись, рухнул вниз. Второй не стал пытаться отобрать у меня оружие или стукнуть дубинкой — просто повис на плечах, пользуясь ростом и массой. Ее оказалось изрядно, и я завалился вперед, врезавшись коленями в асфальт.
Выручил Петропавловский: пулей выскочил из машины, развернулся и тут же ударил. Не кулаком, а ногой — размашисто, по футбольному, лишь каким-то чудом не угодив мне в лоб. Череп налетчика гулко стукнул о носок ботинка, и хватка сзади ослабла. Я поднялся, стряхивая с плеч обмякшую тушу — и выстрелил.
Просто так, в воздух, не пытаясь кого-то выцеливать — но и этого оказалось достаточно. Грозин явно не готовил свое воинство сражаться с сильным и уж тем более вооруженным противником — и налетчики, как по команде, бросились наутек. Дед Федор уже успел изрядно помять одного, так что на ногах остались немногие. Двое удирали дальше по улице, а третий, прихрамывая, бежал к машине на той стороне дороги. Видимо, надеялся уехать или хотя бы укрыться в кабине. Не успел: я догнал его в два прыжка и ударил ногой в поясницу. Налетчик отлетел, высадил лбом стекло и с тихим стоном сполз вниз, размазывая по дверце кровь.
— Пошли прочь, шлимазлы! Еще раз тут увижу — убью всех до единого, слышите!!!
Уважаемый Соломон Рувимович всю драку благополучно отсиделся за стенами конторы, но теперь, похоже, решил-таки явить свой лик — и выскочил наружу, грозно потрясая кулаками. Но сражаться отважному финансисту было уже не с кем, и он тут же бросился ко мне.
— Хвала господу, вы здесь, друг мой! — Соломон Рувимович стиснул мою ладонь обеими руками. — Еще минута — и они добрались бы до моих мальчиков и…
— Ну… я же обещал, разве не так? — Я на всякий случай еще раз оглядел поле боя. — Думаю, эти люди вряд ли смогут вас побеспокоить — мы сдадим их городовым.
— Вы — человек слова. Вам можно доверять — и я тоже считаю своим долгом отплатить добром за добро… Мы непременно поможем! — Соломон Рувимович поправил сползшие на кончик носа очки. — Может, мои сыновья не так хороши, когда дело касается драки на кулаках, зато им многое известно о финансовых хитростях наших недругов. И если об этом узнают в полиции или в тайной канцелярии…
— Вы готовы… сдать его благородие барона? — усмехнулся я. — Если так — Грозиных ждут изрядные неприятности.
— Уж поверьте моему слову, Владимир Петрович. — Темные глаза под стеклами очков хищно блеснули. — С божьей помощью мы уничтожим наших врагов. И они еще пожалеют, что решили тронуть Соломона Левинзона!
— Не сомневаюсь. — Я поправил кобуру под курткой. — Как бы то ни было — я рад, что сегодня обошлось без лишней крови.
— И я тоже, друг мой, и я тоже… И вот еще что — возьмите! — Соломон Рувимович осторожно огляделся по сторонам, шагнул вперед и сунул мне в руку сложенный вчетверо листок бумаги. — Одна… одна особа просила передать вам. — И умоляю, ради бога — ничего не спрашивайте!

Глава 16

Я разгладил лежавший на столе листок и наверное уже в тысячный раз пробежался глазами по строчкам, которые успел выучить наизусть. Несколько фраз, мое имя, дата и время, написанные мелким убористым почерком. Явно наспех: буквы чуть дергались, будто норовили разбежаться. Зато каждая была выведена, как положено: с правильным нажимом и без единого подтека чернил или царапины, которые порой оставляет на бумаге даже самое мягкое перо.
Что ж, в этом мире врачи научились писать от руки разборчиво и понятно… Ну, одна докторша — точно научилась.
Соломон Рувимович вручил мне послание от Вяземской четыре дня назад, а я до сих пор не очень-то понимал, что с ним делать. Наша последняя встреча прошла не слишком гладко, и вряд ли ее сиятельство горела желанием увидеть меня снова. И все же ее письмо было… нет, пожалуй, все-таки не полноценным приглашением на субботний бал — такие принято печатать на гербовой бумаге и вручать в соответствии с великосветским этикетом. Если не лично, то хотя бы через посыльного из числа слуг рода, но уж точно не оставлять тайком у не самого чистого на руку дельца, с которым титулованная аристократка наверняка не стала бы даже разговаривать… без крайней на то необходимости.
Но что тогда? Обычная вежливость? Ненавязчивая рекомендация? Или вообще крик о помощи? У Вяземской были десятки и сотни способов обратиться ко мне. Но если она выбрала такой странный — причины на то наверняка имелись.
— Да тут и думать, нечего — надо идти! — Дед Федор хлопнул меня по плечу — так, что зазвенело в ушах. — Никак, барышня прониклась… Ты у нас парень видный, образованный — да еще и при капиталах.
— Да уж, капиталы… Особенно для княжны, — усмехнулся я. — Два пиджака — и те дырявые.
— Ну, костюм мы тебе, если хочешь, такой выправим, что все графья разом обзавидуются. — Кудеяров пододвинул стул и уселся напротив. — А идти надо, Владимир, и никак иначе. Такое приглашение — это, считай, билет в высший свет. Откажешься — второй раз уже не позовут.
С этим я не мог поспорить при всем желании. А вот первое утверждение казалось по меньшей мере сомнительным. Для купца первой гильдии возможность попасть на бал к Вяземским и правда было чем-то запредельным… Нет, пожалуй, даже недосягаемым: при всех своих капиталах Кудеяров так и не обзавелся ни дворянским достоинством, ни уж тем более титулом. А значит, вход в великосветские салоны и бальные залы для него пока оставался лишь чем-то вроде мечты.
Его мечты — но уж точно не моей. Слишком уж хорошо я помнил столичную знать из своего мира. Князей с родословной чуть ли не до самого легендарного Рюрика. Графские фамилии из тех, чьим предкам пожаловал титул сам Петр Великий — они все время пыжились доказать, что ничем не хуже. Чопорные матери и дочери благородных семейств вечно ходили задрав нос и с таким выражением лица, будто простые смертные и вовсе не стоили высочайшего внимания… Да чего уж там — мне не раз случалось встречать особ, по сравнению с которыми сама Вяземская показалась бы образцом смирения, очарования и прочих дамских добродетелей.
За наштукатуренным фасадом общества аристократов скрывались те еще джунгли, и по мере приближения к трону хищники в них становились все крупнее, злее и зубастее. Они с искренним удовольствием и задором жрали даже друг друга, а уж от зверья калибром поменьше и вовсе не оставляли ни рожек, ни ножек, ни даже самых мелких косточек. Высший свет не прощал ошибок.
Чуть оступишься — тут же прожует и выплюнет.
— Надо идти, Владимир, — повторил Кудеяров. — Раз уж сама Вяземская зовет, да еще и тайно — значит, дело у нее к тебе есть. Особое, деликатное.
— Да тьфу на тебя! — Дед Федор легонько стукнул кулаком по столешнице. — Дела придумал какие-то… Сказано же — понравился княжне наш Володька. Запал в душу!
Оба Кудеяровых могли только догадываться, при каких именно обстоятельствах мы познакомились с Вяземской. Я, разумеется, не распространялся — да и их самих детали, похоже, ничуть не волновали. Первый видел в загадочном приглашении лишь возможности, а второй искренне желал мне… ну, если не большой и чистой любви, то по меньшей мере чего-то приятного и незамысловатого.
— Ты особо губу только не раскатывай, господин гимназист. — Кудеяров строго погрозил пальцем. — Вяземская — это не про твою честь. Княжна все-таки, да и…
— А что — княжна? — буркнул дед Федор. — Будто у нее там под юбкой иначе устроено… К женщине главное подход найти — хоть к благородной, хоть к распоследней прачке. А там берешь ее за это самое и…
— Цыц! — Кудеяров нахмурился и покачал головой. — А то научишь парня на нашу голову… Знаем мы твой подход — потом только в лес из села и бежать, чтобы местные батогов не надавали.
Похоже, дед Федор в молодости был тем еще ловеласом. И в любых других обстоятельствах его советы, возможно, даже стоило бы взять на вооружение. Но даже если я каким-то чудом приглянулся ее сиятельству, позвали меня для каких угодно дел — но уж точно не амурных… Впрочем, несмотря на весьма и весьма разные аргументы и взгляды, во мнениях мы с обоими Кудеяровыми, как ни странно, сходились.
Идти надо.
В общем, через два с половиной часа я уже выходил из самого модного и крутого ателье на Невском — конечно же, из тех, что торговали готовым платьем. Представителю титулованной знати всенепременно полагалось носить исключительно сшитое на заказ, но гимназисту родом из псковской губернии не пристало быть пижоном, так что я даже не думал оставлять в кассе трехзначную сумму — ограничился черным костюмом-тройком.
Без всяких там фраков или модных пиджаков на одну пуговицу и с закругленными полами — самый обычный крой, который спустя пару десятков лет назовут классическим. Чуть приталенный «квадратный» крой останется почти неизменным чуть ли не до самого двадцать первого столетия.
Поэтому в нем я и чувствовал себя человеком, а не клоуном, вырядившимся на потеху публике, и омрачить мое существование не смогли даже белоснежная рубашка с высоким воротничком и галстук-бабочка. Конечно, я бы предпочел всей этой мишуре парадный мундир — военный или хотя бы статский, но в этом мире у меня не было ни орденов, ни классного чина.
Так что приходилось довольствоваться тем, что есть — и заодно прикупить в магазине по соседству модную игрушку. Кудеяровы наперебой советовали обзавестись пенсне, моноклем или хотя бы очками в золоченой оправе. Что-то такое наверняка добавило бы мне пару лет или хотя бы щепотку солидности, но я никогда не жаловался на зрение и взял только часы на цепочке — простенький хронометр в серебряном корпусе.
Получилось не так уж и плохо — во всяком случае, теперь на меня из зеркала смотрел не доходяга-гимназист в сшитом на вырост кителе, а вполне респектабельной наружности молодой человек. На мое счастье прошлый обладатель этого тела был очень даже неплохо сложен, несмотря на юношескую худобу — так что парадный костюм сидел как влитой.
Волков. Владимир Волков.
— Красавец, — подытожил Петропавловский мои старания. — Франт. Гроза девичьих сердец… В следующий раз я с тобой. И Димку Фурсова на бал позовем — вот потеха будет!
— Как скажешь. — Я устроился на заднее сиденье. — Поехали потихоньку. Ты адрес-то знаешь?
— Я, брат, теперь все знаю. — Петропавловский протянул руку к ключу под рулем. — Довезем в лучшем виде.
Двигатель заурчал, и машина покатилась по Невскому, а потом свернула налево. Вальяжно и неторопливо, без всякой дерготни. То ли мы никуда не спешили, то ли мой товарищ благоразумно рассудил, что экипажу солидного господина не стоит носиться по улицам, распугивая прохожих и лошадей. А может, Петропавловский просто боялся поцарапать дорогущую и крутую технику — для моего визита к Вяземским мы позаимствовали лимузин Кудеярова.
Впрочем, на фоне повозок титулованной знати даже он смотрелся если не скромно, то уж точно не жемчужиной на ярмарке тщеславия, которую сиятельные князья и графы устроили на набережной. Пока мы толкались вдоль тротуара в поисках подходящего места для остановки, глаза успели устать от блеска краски и хрома. Обычные дорогие авто, кабриолеты с мягким складным верхом, спортивные болиды… Имелся даже солидный тяжеловес на шести колесах вместо четырех, наверняка еще и нагруженный толстой металлической броней и с мотором впятеро мощнее обычного — в общем, механический выпендреж на любой вкус и цвет.
— Ты смотри — какая махина! Никак тоже «Руссо-Балт»… Ой! — Петропавловский так засмотрелся на гигантский лимузин, что едва не въехал тому в бампер. — Неужто сам государь император пожаловал?
— Да кто ж его знает. — Я взялся за ручку. — Останови-ка здесь, братец. Пройдусь — ничего со мной не станется.
Как я и ожидал, торжественный прием Вяземские устраивали не в доме ее сиятельства княжны, а во дворце на Фонтанке. Здание неподалеку от «Военмеха» — то есть, пока еще ремесленного училища Цесаревича Николая — показалось смутно знакомым. Скорее всего, в моем мире здесь стояло точно такое же — разве что принадлежавшее какому-нибудь другому родовитому семейству.
Роскошный трехэтажный фасад скрывался в глубине небольшого сада, который выходила прямо на набережную. До официального начала мероприятия оставалось еще около часа, но, судя по музыке и разговорам за четырехметровой металлической оградой, почтенная публика предпочитала явиться заранее — и теперь понемногу разогревалась аперитивами и закусками. Впрочем, около полутора дюжин человек еще толпилась и снаружи. Здоровенный швейцар без особой спешки пропускал их. Без всяких списков — он то ли вызубрил полторы-две сотни имен наизусть, то ли и вовсе знал гостей в лицо — всех до единого.
Я вдруг очень ясно представил себе, как он сначала недоверчиво смотрит на меня, морщит лоб, потом лезет за пазуху в поисках шпаргалки — и не находит там никакого Владимира Волкова…
Впрочем, если Вяземская и задумала какую-то гадость — уж точно не настолько нелепую и примитивную. Стоило мне представиться, как могучая фигура в ливрее молча сдвинулась в сторону, освобождая проход, и я шагнул за ограду.
И тут же будто попал в другой мир. Набережная с выстроившимися вдоль тротура роскошными автомобилями осталась позади, и запах бензина и моторного дыма тут же исчез, будто ограда каким-то образом задерживала и их, и даже звуки — в саду оказалось куда тише, чем снаружи. А может, дело было в ненавязчивой музыке: похоже, где-то за деревьями, неподалеку от парадного входа играл камерный оркестр.
— Доброго вечера, Владимир Петрович, — раздался за спиной знакомый голос.
Я обернулся и… нет, не то, чтобы обомлел или тут же принялся ловить отвалившуюся челюсть, но был весьма и весьма впечатлен. Вяземская вне всяких сомнений была эффектной женщиной, но раньше мне приходилось наблюдать ее или в форменном больничном халате, или в домашнем платье. Конечно, даже такая одежда не могла скрыть приятную глазу фигуру, но теперь…
Узкое черное платье с открытыми плечами на барышне покрупнее наверняка смотрелось бы вульгарно, но Вяземской определенно шло: плотная ткань обтягивала грудь, бедра и талию, как перчатка. Я вдруг поймал себя на мысли, что представлял ее сиятельство совершенно иначе, совсем худощавой, точеной — и даже подумать не мог, что у нее такая… такие…
— Доброго вечера. — Я изобразил учтивый поклон. — Благодарю за приглашение и…
— Не говорите ничего! — прошипела Вяземская, протягивая руку для поцелуя. — Делайте вид, что мы не знакомы, держитесь в стороне — за мной наверняка следят… Мы поговорим позже?
— Как пожелаете, ваше сиятельство. — Я снова согнулся и коснулся губами бархатной кожи. — Но когда?
— Пригласите меня на последний вальс — после того, как в восемь часов подадут шампанское. — Вяземская огляделась по сторонам и, сделав страшное лицо, шепотом закончила: — И прошу вас, будьте настойчивы, Владимир!

Глава 17

Вильнула, как… ну, допустим, как лиса хвостом — и исчезла. Не ушла, не удалилась и даже не удрала, а будто в одно мгновение провалилась сквозь землю. То ли в роду Вяземских имелись какие-то еще тайные умения, помимо целительства, то ли сама природа наделила ее сиятельство поистине сверхчеловеческой грацией и талантом растворяться в полумраке так, что даже мое зрение оказалось бессильно.
Так или иначе, теперь я чувствовал только запах — чуть будоражащий разум и кровь аромат молодой женщины, который не смогли полностью скрыть от меня даже духи. А сама Вяземская исчезла, оставив меня в гордом… Нет, до одиночества определенно было далеко, хоть сад перед дворцом наверняка без труда вместил бы хоть втрое больше людей. Часть приглашенной публики уже прошла дальше, к лестнице или даже в залы, но и здесь народу оказалось предостаточно, а кто-то наверняка и вовсе предпочитал большую часть бала провести на свежем воздухе. Подальше от музыки, блеска и строгости официальной части — и поближе к закускам и выпивке.
На мгновение у меня даже мелькнула мысль последовать мудрому примеру парочки хитроумных старцев, которые уединились в темном углу сада с бутербродами и бутылкой коньяка, но вряд ли Вяземская позвала меня на бал чревоугодничать и прохлаждаться. Не знаю, какие именно у нее были планы и для чего понадобились все эти шпионские игры — и все же даже своевольная и избалованная княжна вряд ли стала бы устраивать подобное из одного лишь развлечения.
Или все-таки из симпатии?.. Впрочем, какая разница? Раз уж я здесь, свою роль надо доигрывать до конца.
Так что я не торопясь прогулялся по саду, стащил у официанта с подноса бокал шампанского, потом разжился парой бутербродов на хрустящей французской булке и поднялся по лестнице к центральному входу. Здесь тоже дежурил швейцар, но на этот раз не потребовалось даже представляться — видимо, здоровяк в ливрее располагался у дверей исключительно для солидности.
Наверняка где-нибудь имелось что-то вроде расписания торжественной части, но я не стал искать — и так помнил, что последним танцем на каждом балу непременно был вальс, после которого публика расходилась по домам. До него оставались не все, от силы половина гостей, самые крепкие, молодые и активные. Да и те обычно успевали и как следует поесть, и изрядно набраться шампанским — а то и чем покрепче.
К вечеру их светлости, сиятельства и благородия наверняка перейдут в сонно-благостное состояние, и у них вряд ли останутся силы на любопытство… В самый раз для беседы, которую, судя по всему, следует провести в тайне даже от домашних и собственной прислуги.
В общем, мне предстояло провести пару часов, занимаясь… ничем. Так что я сразу наметил какой-никакой план: перекусить, завести пару знакомств, послушать, о чем беседует почтенная публика — и, конечно же, поглазеть на разодетых в пух и прах дам и кавалеров.
И в полной мере осуществить вышло только последний пункт. Кормили у Вяземских средне — видимо, чтобы полный желудок не помешал моциону. Родовитые господа поглядывали на меня не то, чтобы с опаской, и все же явно не спешили принимать в компанию. Зато от их женушек и одиноких красавиц внимая было хоть отбавляй. Совершенно лишнего внимания: девушки охотно щебетали, но их болтовня всякий раз сводилась или к скучным сплетням, или к жуткому происшествию с Жабой во дворце Юсуповых… Впрочем, особо предприимчивые барышни успевали заодно выяснить, как у юного и в высшей степени привлекательного Владимира Волкова обстоят дела с титулом и капиталами.
В общем, к последнему вальсу мой «улов» составляли ворох сплетен, дюжина чахлых улыбок, пять осторожных приглашений в салон, три тайных записки и один едва прикрытый намек на адюльтер от весьма интересной графини возраста тридцать плюс. В любой другой день я бы, пожалуй, даже задумался о небольшой интрижке — но увы. Мой последний вальс уже был обещан хозяйке бала.
Которая словно и вовсе уже успела забыть и обо мне, и о собственном коварном замысле: все бесконечные часы бала Вяземская держалась среди публики, к которой было не так уж просто подойти. И не только потому, что ее сиятельство окружали сплошь титулованные аристократы всех возрастов и калибров — их еще и оказалось так много, что мне буквально пришлось бы пробиваться. Разве что не силой.
И помогать Вяземская явно не собиралась: когда оркестр заиграл положенные завершающему танцу три четверти, она и вовсе оказалась на лестнице, а не в бальном зале. Но делать было нечего — у меня был план, и я его придерживался: спустился по ступенькам, без особых церемоний растолкал плечами титулованных господ, изящно скользнул между дамами в блестящих нарядах и изобразил учтивый поклон.
— Доброго вечера, ваше сиятельство! — Я вытянул руку ладонью вверх. — Позвольте пригласить на…
— Ох, милостивый сударь… Уже так поздно. — Вяземская отступила на полшага. — Право же, не знаю, я так устала…
Она что, издевается? На мгновение внутри полыхнула злость — но я тут же загнал сердитого хищника поглубже: наверняка и в этом дурацком спектакле был какой-то смысл, который мне еще только предстояло узнать.
Будьте настойчивы, Владимир!
— Прошу вас, Катерина Петровна. — Я выпрямился и натянул на лицо самое жалобное выражение из своего арсенала. — С моей стороны было бы невежливо не уделить внимания хозяйке столь чудесного события.
Судя по многозначительному и недовольному покашливанию со всех сторон, мои представления об этикете изрядно отличались от тех, что были приняты в высшем свете. Какой-то седоусый здоровяк в мундире, увешанный орденами, как новогодняя елка, даже попытался чуть оттянуть меня за локоть. И я уже всерьез начал опасаться быть спущенным с этой самой лестницы, когда ее сиятельство, наконец, смилостивилась.
— Полно вам, Николай Дмитриевич. Если уж юному господину так сильно хочется… — Вяземская нахмурилась, но все-таки вложила в мою ладонь кончики пальцев. — Только один танец!
Ох уж эта аристократическая снисходительность… В наследнице княжеского рода определенно пропадала великая актриса: выражение недовольства и брезгливости на ее лице было столь натуральным, что я на мгновение даже поверил — и снова начал злиться. И, пока мы рука об руку поднимались по лестнице, отчаянно боролся с желанием как следует шлепнуть ее сиятельство по обтянутой тканью платья упругой филейной части.
Вот шуму-то было бы…
— Надеюсь, весь этот цирк и правда стоит того, — буркнул я себе под нос. — Если вам так уж хотелось надо мной издеваться — могли бы придумать способ и получше.
— Уверяю вас — не могла, — едва слышно отозвалась Вяземская. — И умоляю — говорите тише, Владимир Петрович — за нами наверняка следят!
Меня будто окатили ледяной водой. Раздражение и злость не то, чтобы ушли полностью, однако съежились и заползли так глубоко, что я почти перестал их чувствовать. Вяземская мастерски изображала даже больше высокомерия, чем имела на деле, зато тревога в ее голосе была вполне искренней. Не знаю, кто мог сейчас нас подслушать — его определенно стоило опасаться.
— Следят? — усмехнулся я. — Если так — мы выбрали не лучшее место, чтобы встретиться.
— Здесь слишком много людей. И все они запомнят наглеца, который перебрал шампанского и начал приставать к хозяйке бала. — Вяземская опустила руку мне на плечо. — Но если бы мы встретились наедине…
— Хочешь что-то спрятать — положи на видное место, так? — Я огляделся по сторонам и осторожно обнял ее сиятельство за талию. — Наглец и шампанское… Хорошенькую же вы придумали для меня роль, Катерина Петровна. Я еще не решил, чего это будет вам стоить, но если…
— Вся моя семья и так в неоплатном долгу перед вами… Дважды. — Вяземская чуть опустила голову, будто ей вдруг стало стыдно смотреть мне в глаза. — И поверьте, я бы не посмела подвергать вас всему этому, будь у меня другая возможность увидеться!
Теперь мы могли говорить чуть громче — достаточно, чтобы слышать друг друга через звуки музыки. К концу вечера часть гостей уже успели откланяться, а у большинства уже не оставалось на танцы ни сил, ни особого желания: кто-то застрял на лестнице, кто-то все еще воздавал должное шампанскому и закускам, и только самые крепкие дамы и кавалеры еще кружили по залу вместе с нами.
Дюжина пар, не больше — и все они выглядели слишком увлеченными друг другом и вальсом, чтобы подслушивать чужие тайны.
— Как скажет, ваше сиятельство. Не смею спорить. — Я легонько стиснул ладонью хрупкие тонкие пальцы. — Но если так — сейчас самое время рассказать, чего именно вы от меня хотите.
— Я хотела просить вас о помощи! — выдохнула Вяземская прямо мне в ухо. — Мне приходилось слышать о ваших талантах — и даже наблюдать самой. И только такой человек способен…
— Удивительное дело!
От раскатистого голоса, раздавшегося за моей спиной, ее сиятельство вздрогнула и на мгновение прижалась ко мне с такой силой, что это, пожалуй, выглядело бы неприличным — конечно же, если бы кто-то в этот момент стал на нас смотреть. Но все внимание почтенной публике было намертво приковано к рослой плечистой фигуре, вдруг появившейся среди вальсирующих пар.
Грозин был одет в темно серый костюм. Дорогой, пожалуй, даже почти роскошный — но все-таки явно не предназначенный для торжественного события в княжеском дворце. Его благородие явно заглянул сюда случайно, а то и вовсе явился без приглашения. Вдобавок от него еще и попахивало алкоголем — и вряд ли тем, что подавали в саду и внизу, на первом этаже.
Я понятия не имел, что привело Грозина сюда под самый занавес бала — но теперь его, похоже, интересовала исключительно моя персона… Или вообще любые неприятности, на которые можно было нарваться. Если кому-то и могло показаться, что дело обойдется без лишнего шума — они явно ошиблись: сначала перестали танцевать наши соседи, потом все остальные, а потом стихла и музыка. Оркестр по инерции выдал еще пару-тройку тактов, но потом инструменты смолкли, скрипка протянула неровную фальшивую ноту, визгнула, будто рассердившись на что-то — и все вокруг стихло.
— Удивительное дело! — повторил Грозин, шагнув вперед. — Неужели современные нравы и впрямь никуда не годятся? Стоит пропустить всего один бал — и моя невеста уже танцует с другим!
Невеста⁈ Все интереснее и интереснее. И не только потому, что я ни разу не слышал, чтобы Вяземская была с кем-то помолвлена. Скорее уж удивлял мезальянс — конечно же, если грядущий брак существовал не только в богатом воображении Грозина. Даже если его семья обладала немалым влиянием и капиталами, вряд ли дела у хозяев роскошного дворца шли настолько плохо, чтобы старому князю приходилось выдавать дочь за какого-то там барона.
Но мгновение шло за мгновением, и никто не спешил возражать. Даже сама Вяземская побледнела и застыла, будто превратившись в мраморную статую — и явно не спешила оправдываться. А остальные и вовсе прикусили языки. Похоже, барона Грозина боялись не только мелкие дельцы, торгаши и каторжане.
Такой вот вопрос из зала. А отвечать будет Владимир Волков.
— Ваше невеста? — негромко проговорил я. — Впрочем, если и так — едва ли кто-то запрещает даже замужней женщине танцевать, с кем ей самой будет угодно.
— Это не ваше дело, милостивый сударь. И я требую немедленно прекратить!
Грозин сделал еще шаг вперед, схватил меня чуть ниже локтя, потянул, явно намереваясь силой оторвать от Вяземской… и не смог. Талант явно добавлял его благородию физической мощи, но и в моем теле скрывалось куда больше, чем стоило ожидать от юного и худощавого гимназиста.
Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга и, можно сказать, боролись на руках: Грозин тащил, понемногу увеличивая напор, а я сопротивлялся… И, надо сказать — не без труда. Не знаю, какие именно способности достались его благородию от родителей, но силы оказались равны… их их, пожалуй, вполне хватило бы сдвинуть с места даже небольшой грузовик.
Хрустнул паркет под ногами, глаза напротив сердито полыхнули, а пиджак предательски затрещал где-то под мышкой, явно собираясь расползтись по швам. Я даже успел приготовиться к мордобою — и он непременно бы начался.
Не появись на сцене еще одно действующее лицо.
— Хватит, судари. Прекратите немедленно!
Его сиятельство князь Вяземский еще не успел полностью восстановиться после болезни и, насколько я мог заметить, не принимал участия ни в танцах, ни даже в беседе. Зато сразу же появился, как только обстановка начала накаляться — видимо, кто-то из гостей или прислуги уже успел доложить ему о нежданном госте.
Вовремя. Старческий голос прозвучал совсем тихо, зато настолько убедительно, что хватка на руке тут же ослабла — а потом Грозин и вовсе выпустил меня и даже отступил на шаг. Его манеры явно оставляли желать лучшего, но все же не настолько, чтобы спорить с хозяином в его собственном доме.
— Прошу нас простить, ваше сиятельство. — Я чуть склонил голову. — Это всего лишь досадное недоразумение, и мы с его благородием…
— Постарайтесь, чтобы подобные недоразумения не повторялись, милостивые судари. Или я буду вынужден просить вас удалиться.
Вяземский хмурился, но при этом будто смотрел сквозь нас. Если я хоть что-то смыслил в великосветском этикете, виноват в стычке был именно Грозин… и все же замечание почему-то досталось обоим. И его сиятельство явно не спешил опровергать разговоры о помолвке.
Неужели?..
— В этом нет нужды, — буркнул Грозин, разворачиваясь на каблуках ботинок. — Похоже, здесь мне не рады. А раз так — нет никаких причин оставаться!
Плечистая фигура направилась к лестнице, и я успел заметить, что почтенная публика расступается от господина барона, как от прокаженного. Впрочем, и в обращенных на меня взглядах не было ничего похожего на сочувствие: титулованные аристократы были ничуть не рады возмутителю спокойствия, но и моя персона не вызвала у них особых симпатий… Зато внимания нам с Вяземской досталось сверх всякой меры. Так или иначе, ее хитрый план провалился.
А значит, мне оставалось только последовать мудрому примеру господина барона.
— Что ж… Подозреваю, мне тоже следует откланяться. — Я поправил лацканы пиджака и поклонился. — Еще раз приношу свои извинения за нас обоих. И доброго вечера, ваше сиятельство.
Разумеется, у Вяземского и в мыслях не было меня задерживать. Как и у всех остальных — вряд ли хоть кто-то из гостей жаждал познакомиться с тем, кто рассердил Грозина. Я молча шагал к выходу, подставляя спину недовольным взглядам — и только у самой лестницы зачем-то напоследок оглянулся.
И успел увидеть, как Вяземская тайком посылает мне воздушный поцелуй.

Глава 18

— Ну что, добегался? — проворчал дед Федор. — Теперь барошка этот с тебя точно не слезет.
— Так вы же сами сказали, что на бал идти нужно, и непременно. — Я пожал плечами. — А получается…
— Вот оно самое и получается. Да кто бы знал! — Кудеяров устало вздохнул и потянулся за пепельницей. — У княжны твоей, Владимир, разве что не до самого Рюрика родословная, а Грозины дворянское достоинство только при императоре Николае получили.
Видимо, при Первом: тот, что в этом мире мог стать Вторым, пять лет назад погиб в Маньчжурии. А значит, семья моего недруга переместилась в титулованные аристократы меньше ста лет назад. Совсем немного — по меркам столичной знати… На месте Грозина я бы тоже поспешил породниться с каким-нибудь древним родом.
Но Вяземским-то это зачем? Кудеяров озвучил то, о чем я и сам размышлял уже второй день: кто бы знал. Я догадывался, что у ее сиятельства достаточно хлопот и сомнительных тайн, но о таком не мог даже подумать.
Княжна и какой-то там барон! Здесь определенно что-то было не так… И все же отец и глава семейства ни единым словом не возразил против этой самой «помолвки», хоть и выставил нас с Грозиным за дверь.
Очередная загадка: не первая и, судя по всему, не последняя. Они буквально окружали Вяземскую и плодились с такой скоростью, что я на мгновение даже успел пожалеть, что не оставил ее сиятельство на съедение Жабе. Это вряд ли решило бы все проблемы разом, но уж точно избавило…
— Да брешет, собака! — Дед Федор стукнул кулаком по столешнице. — Где это видано, чтобы князь свою дочку за такого валенка выдал? Это он специально сказал, чтобы Володьку нашего застращать.
— Его застращаешь. Парень зубастый, с характером — на испуг не возьмешь… Только Федор прав. — Кудеяров повернулся ко мне. — Грозину нужен был только повод для ссоры — и тут как раз и подвернулось.
— Хреново. Говорил я — девки до добра не доведут.
Если память мне не изменяла, в нашу прошлую встречу дед Федор говорил совсем другое. Но сути это ничуть не меняло: похоже, Грозин и правда использовал мой визит к Вяземским как предлог для рукоприкладства и ссоры. Скорее всего, импровизировал. Будь у него изначально намерение заявиться на бал — наверняка хотя бы постарался придумать что-нибудь поизящнее. Но хватило и такого, поэтому я и спускался в сад не то, чтобы с опаской — и все-таки поглядывая по сторонам. Вряд ли его благородие был настолько пьян, чтобы накинуться на меня при свидетелях, но человеческое скудоумие никогда не следует недооценивать… И все же обошлось — никто не поджидал меня ни за стенами дворца, ни на набережной за оградой, ни дома.
Странно. Мысль о тайной связи Грозина с родом Вяземских не давала покоя, и я даже успел набросать в голове пару схем, которые подтягивали во всю эту муть еще и таинственного колдуна с нитсшестами, но развить их мне так и дали: Кудеяровы ничего не знали о жутких болезнях, ритуалах и интригах столичной знати, и их интересовали исключительно насущные вопросы.
— Ладно, Володька, прорвемся. — Дед Федор хлопнул меня по плечу. — Мы тебя в обиду не дадим — хоть барону, хоть графу, хоть самому государю императору. А с Грозиным этим, выходит, хоть так воевать, хоть этак.
— Только теперь он на тебя еще и личную обиду затаил. — Кудеяров воткнул папиросу в пепельницу и помахал рукой, разгоняя дым. — Неприятно вышло.
— Почему? — на всякий случай поинтересовался я. — Мы с Федором Ильичом его лихим мужикам знатно бока намяли — куда уж сильнее обижаться?
— Есть куда, уж ты мне поверь, — вздохнул Кудеяров. — Разные слухи про Грозина ходят, но найдется среди них и правда.
— А правда такая, Володька, что его враги долго не живут. — Дед Федор локтями на стол так, что тот хрустнул. — Я уж не знаю, сколько людей он тайком загубил, а одних дуэлей у барона за весну было штуки три. И все насмерть, если не врут.
— Бретер, забияка, скандалист… в общем, сам понимаешь. — Кудеяров кисло поморщился. — И на шпагах хорош, и из пистолета в пачку папирос с двадцати шагов промаху не даст.
— Так и я не дам, — усмехнулся я. — Ежели его благородию будет угодно…
— Цыц! — Дед Федор недовольно сверкнул глазами из под кустистых бровей. — Ты нам еще живой пригодишься, так что про дуэли эти даже думать не смей. Нечего из-за девки головой рисковать. Мы Грозина иначе бить будем.
— Тебе, старый, лишь бы бить. — Кудеяров махнул рукой. — Но по всему выходит, что придется. Такое спускать нельзя. А если дадим слабину — сожрет и не подавится.
— Еще как подавится. — Я откинулся на спинку кресла. — Прошку одолели — и с бароном справимся.
— Знать бы еще как, — мрачно отозвался Кудеяров. — Это тебе не хулиганье с Апраксина двора выживать. Грозин человек уважаемый. Такого тронешь — городовые отворачиваться не будут. Враз на каторгу заедешь.
— Ты-то? — Дед Федор оскалился во все зубы. — Да неужто. Зря, что ли, с участковым приставом чуть ли не каждый вечер чаи гоняешь?
— Вот то-то и оно. Я с приставом — а Грозин, поди, к самому его превосходительству градоначальнику в кабинеты вхож. — Кудеяров насупился и чуть втянул голову в широкие плечи. — И с князьями дружбу водит. Может статься, что и не по зубам нам такая птица. Больно высоко летает. А вот если его на дуэли кто ненароком подстрелит или шпагой промеж ребер ткнет — тогда другое дело. Сатисфакция забава благородная, а с дворянина за это какой спрос? Защита чести и…
— Да что ж в оба заладили⁈ — громыхнул дед Федор. — Сказано же — нельзя Володьку на дуэли эти ваши пускать, значит, нельзя! И не такие пытались, и где они теперь? А барон все так же гоголем ходит, к честным людям задирается… Ты, Фома, думай, что говоришь! Научишь парня, а через неделю хоронить будем.
— Да уж подожди меня хоронить, Федор Ильич, — встрял я. — Да и куда теперь денешься?.. Сам не полезу, но если вызовет — бегать не буду. Устрою его благородию сатисфакцию по полной программе. Хоть на пистолях, хоть на шпагах, хоть…
— Дурак ты, Володька. Молчи лучше — целее будешь.
Дед Федор заткнул меня без всякой злобы, но так убедительно, что я тут же прикусил язык. Собственная бравада вдруг показалась… нет, не то, чтобы совсем уж нелепой и бессмысленной. Все-таки драться на шпагах, рапирах, эспадронах и вообще любых видах холодного и уж тем более огнестрельного оружия я наверняка умел получше Грозина, и случись нам прогуляться в лес с секундантами — шансы вернуться в одиночестве у его благородия были бы невелики…
Но дед Федор уж точно не из тех, кто станет так суетиться без повода. Я не раз видел, как он сам лез в драку — лихо, бесшабашно, будто разом сбросив с плеч и страх, и всякую осторожность, и лет этак с сорок. Несмотря на годы матерый сибиряк не стеснялся показать зубы даже самым опасным из столичных хищников, а уж дома, в тайге наверняка встречал врагов и посерьезнее. Мы с ним бок о бок лупили каторжан и лезли под пули, чтобы выковырять Прошку из его цитадели, нас обоих сто раз могли подстрелить или насадить на финку…
И что же изменилось?
— Чего-то ты, старый, совсем раскис. — Я попытался изобразить улыбку. — Или так за меня переживаешь?
— А если и переживаю⁈
— А если переживаешь — тогда давай рассказывай, с чего это я твоего Грозина бояться должен. — Я понемногу начинал заводиться. — Что в нем за Талант такой?
Дед Федор насупился и посмотрел на меня так сурово, что я уже и не надеялся услышать ответ. То ли дело было в самой обычный сентиментальности, которой старик отчаянно стеснялся, то ли он знал такое, о чем вообще не следовало говорить вслух.
— Ну… Талант, не Талант — это уж вам, благородным, виднее. — Дед Федор отвел взгляд. — Но я семью эту давно знаю — они же из наших, сибирских. Грозины только при царе Иване Васильевиче в люди выбились, когда с Ермаком в поход ходили. А что до того было — бог его знает. Говорят, испокон веков отшельниками жили. В самой глуши, среди зверья таежного.
— Старообрядцы, что ли? — уточнил я.
— Да кто ж их знает. Может, и старообрядцы. — Дед Федор пожал плечами. — Но люди лихие — это точно. Прадед Грозин баронский титул, говорят, и вовсе купил, а до этого всякое творил. Только кто доподлинно видел — тот уже никому не расскажет.
Братья Кудеяровы и сами в прошлом не были ромашками, а капиталы его благородия, похоже, и вовсе оказались нажиты откровенно бандитскими способами… Впрочем, ничего удивительное — Сибирь место непростое, и тонким натурам там делать нечего. Вряд ли дед Федор стал бы так сильно опасаться потомственных головорезов.
Значит, дело не в этом. Точнее — не только в этом.
— Но слухи всякие по Томской губернии гуляют, уж чуть ли не сотню лет. Я слыхал, что старика Грозина ни пуля не брала, ни шашка не рубила… И сын его такой же, получается. — Дед Федор чуть понизил голос. — Вот я и думаю — если у них такой Талант в роду, то и наш барон тоже вроде как заговоренный!
— Заговоренный… Тоже мне скажешь, — буркнул Кудеяров. — Чего только не придумают люди. Мужики в артелях — хуже баб базарных, ей-богу.
Особой уверенности в голосе я, впрочем, не услышал. Да и вообще воздух над столом как будто загустел — и дело было вовсе не в табачном дыме. Не знаю, верили ли на самом деле Кудеяровы в заговоры и все прочее, но разговоры изрядно подпортили настрой нам всем.
А уж мне и вовсе стоило задуматься — и на этот раз как следует. Вчера я едва не сцепился с Грозиным в рукопашной, и его благородие не показался таким уж опасным. Но если его способности не ограничиваются запредельной для простого смертного физической силой, дело плохо. Вряд ли хоть какой-то Талант может сделать человеческое тело полностью неуязвимым… Впрочем, если в этом мире аристократы умеют стрелять пламенем из глаз и залечивать самые жуткие раны, стоит ли удивляться, что кого-то из них сложно убить или даже ранить обычным оружием. Практически невозможно. И встретиться с таким на дуэли будет…
Будет чревато.
— Ладно уж, судари. — Я с негромким хлопком опустил ладони на стол. — Нарываться не буду. В конце концов, есть и другие способы справиться с человеком — даже если его каким-то чудом не берет пуля.
— Это какие же, Владимир? — Дед Федор ухмыльнулся в седые усы. — Вместе с машиной взорвать?
— Можно и так, — кивнул я. — Но уважаемый Соломон Рувимович натолкнул меня на весьма интересную мысль. У его благородия барона за плечами достаточно сомнительных делишек, чтобы загреметь на каторгу на полвека. И пускай ими не интересуются городовые и участковые приставы — можно обратиться прямо в Тайную канцелярию. И если уж мы предложим жандармам весомые доказательства…
— …То может и выгорит чего. И то верно — пусть полиция работает! — Кудеяров радостно потер руки. — А ты у нас голова, Владимир.
— Благодарю. — Я чуть склонил голову. — И более того: если уж мы не в силах дотянуться до тех друзей Грозина, что носят титулы — остальные нам вполне по зубам. Вам известно, кто еще… скажем так, платит барону дань?
— Да много кто — если не врут, конечно, — отозвался Кудеяров. — В порту на Гутуевском острове каторжане мужикам жизни не дают. На Путиловском заводе тоже всякое случается. И в Сестрорецке на оружейном заводе…
— Ну так давай я на Путиловский загляну. — Дед Федор сцепил руки в замок и чуть наклонился вперед. — Как раз там знакомцы имеются. Узнаю, что к чему.
— А я к участковому приставу наведаюсь, — закивал Кудеяров. — Спрошу, как с полицейским управлением быть, если чего… А ты, Владимир?
— В порт поеду. В доках мужики крепкие. Небось, уже давно хотят каторжанам бока намять. — Я отодвинул кресло и поднялся. — На Апрашке получилось — и там получится.

Глава 19

— Ну и местечко… — Петропавловский нагнулся вперед, вглядываясь в сырой полумрак за лобовым стеклом. — Дальше-то куда?
— Чтоб я знал. Едь туда, где свет горит — не ошибешься, — усмехнулся Фурсов. — Ты что, в порту не был ни разу?
— Да как не приходилось, брат. И не жалуюсь… Нам туда вообще надо?
— Надо, Костя, надо. — Я похлопал Петропавловского по плечу. — Рули давай. Поглядим, что тут к чему.
В моем мире торговый порт перенесли на Гутуевский, Канонерский и Турухтанные острова только в самом конце прошлого века, поэтому в тысяча девятьсот девятом тут все еще вовсю шла стройка. Буквально из ничего, из самой земли вырастали, доки, сама пристань, здоровенные склады…
И мост — единственный, который в тот… то есть, в нынешний год вел на Гутуевский остров прямо с набережной Обводного канала. Тоже деревянный и разводной, как и в моем мире, однако куда шире и солиднее того, что я помнил: по нему уже успели проложить одноколейную железную дорогу. Слишком узкую и хлипкую для вагона или уж тем более могучего локомотива — скорее трамвайную, но все же.
Судя по всему, торговые дела в порту шли бодро, раз уж сюда вовсю ездили рабочие. То ли дело было в многомиллионных контрибуциях после войны, которые император Александр тут же пустил на развитие столицы, то ли в том, что этот мир по неизвестным причинам «убежал» от моего родного лет этак на десять-двадцать вперед. Можно сказать, в советскую эпоху с ее электрификацией.
И строительством — я никак не мог припомнить, чтобы к «тому» тысяча девятьсот девятому году на Гутуевском успели в таком количестве отгрохать кирпичные дома в четыре этажа высотой. Они начинались сразу за храмом у моста и тянулись вдоль Динабургской улицы к порту. Я успел насчитать пять или шесть прежде, чем они сменились привычными деревянными бараками. Здесь наверняка обитали работяги победнее — из приезжих, которые тянулись в Петербург на заработки вместе с семьями.
— Вот ведь… — выругался Петропавловский, осторожно объезжаю выскочившую прямо перед капотом собаку. — А теперь куда?
— Давай вот здесь остановимся. — Я вытянул руку, указывая на небольшое здание чуть в стороне от остальных. — Видишь, народ собирается — значит, туда нам и надо.
Ехать прямиком в порт было, пожалуй, поздновато: на улице стремительно темнело, и работяги уже вовсю шагали вдоль дороги из доков обратно, к домам и семьям… однако не все. Кому-нибудь наверняка на терпелось оставить часть нажитых честным трудом рублей в заведениях.
Вряд ли их здесь было так уж много — от силы два-три на весь Гутуевский, но чутье меня не обмануло: двухэтажное здание в полусотне шагов от ближайшего барака действительно оказалось кабаком. Запах алкоголя и табака я почувствовал даже из машины, а потом до моих ушей донеслась и музыка — что-то простенькое, даже не танцевальное, а скорее предназначенное слегка поднять настроение, не отвлекая при этом публику от положенных возлияний. Видимо, хозяин зачем-то решил раскошелиться на патефон.
Да и в целом кабак выглядел на удивление прилично — во всяком случае, снаружи. Аккуратно, относительно чисто, без разбитых бутылок вокруг и даже без сомнительных личностей, которые нередко ошивались у подобных заведений. Чуть поодаль за углом двое молодых парней выясняли отношения, то и дело сжимая кулаки и толкаясь, но все равно как-то без огонька и настоящей злобы, сулящей кровопролитие. Имелся даже извозчик — усатый старик в ливрее, мирно дремавший в бричке.
Красота да и только.
— Ты машину лучше за углом поставь. И мотор пока не глуши — на всякий случай. — Я взялся за ручку и открыл дверцу. — А мы с господином Фурсовым зайдем да поздороваемся.
Не то, чтобы я так уж опасался за дорогую Кудеяровскую технику, но осторожность редко бывает лишней. Впрочем, на этот раз я, похоже, все-таки беспокоился зря: местные завсегдатаи лишь недоверчиво проводили машину взглядом и тут же вернулись к своим делам. То ли по дороге в порт нередко катались какие-нибудь купцы или чинуши, и появление автомобиля у кабака было делом не таким уж редким, то ли внушительная фигура господина Фурсова избавляла от любых нежелательных вопросов: в короткой куртки из кожи и надвинутом на глаза картузе он выглядел весьма внушительно — самый настоящий телохранитель.
А меня наверняка приняли за какого-нибудь пижона, купеческого или дворянского сынка, который зачем-то поперся в рабочий квартал вместо того, чтобы просаживать отцовские капиталы где-нибудь в центре города. Впрочем, особого интереса наше появление не вызвало — стоявший у двери плечистый в мужик сонно кивнул и тут же снова принялся смолить папиросу.
Внутри обстановка оказалась примерно такой же. Разве что теперь в воздухе висело столько перегара и табачного дыма, что я едва не закашлялся. Курили все — от безусых пацанов лет тринадцати от роду до седобородых патриархов, рассевшихся на лавках вдоль стен. Взрослые работяги собрались за столами в середине зала и соображали — на троих, на четверых, на двоих… иногда даже и на одного. Но несмотря на изрядное количество выпитого, в целом публика вела себя тихо и спокойно — видимо, мало у кого здесь остались силы после работы еще и буянить, размахивая кулаками.
— Как мухи сонные, — буркнул себе под нос Фурсов. — Я-то думал, тут притон — а ты погляди… Даже рож каторжных не видать.
— Так оно и хорошо. Меньше шума будет. — Я шагнул к стойке, за которой скучал пузатый здоровяк в фартуке — видимо, хозяин кабака. — Любезный, нам бы с товарищем холодненького чего — горло промочить… Пиво есть?
— Найдется.
Судя по мрачному тону, незваным гостям здесь не слишком-то обрадовались — но и возражений никаких не последовало, и пенный напиток появились передо мной в мгновение ока. Судя по всему, его здесь почти не употребляли — для местных все-таки было дороговато. Впрочем, меня стоимость ничуть не смущала. Я выложил на стойку серебряный полтинник и, не обращая внимания на сдачу, ткнулся носом в кружки и принялся разглядывать народ вокруг.
И ничего особенно так и не увидел — обычные работяги. Усталые, мрачноватые, по большей части крепкие и с натруженными мозолистыми руками, но как будто безобидные. И сколько я ни вслушивался в разговоры, в них так и не проскользнуло ничего из колоритной речи каторжан — ни единого словечка или даже интонации, которую сложно не узнать. Кто-то негромко спорил — кажется, о политике, кто-то ворчал себе под нос, ругая начальство, кто-то едва слышно подпевал доносившейся из патефона мелодии — и все.
Похоже, ни хулиганов с цветастыми шарфами, ни даже щипачей-карманников в кабаке не было.
— Тихо тут у вас, — проговорил я, чуть отодвинув кружку с пивом. — Непривычно даже… Обычно в заведениях по вечерам всякое творится.
Хозяин кивнул и буркнул что-то неразборчивое — то ли «да», то ли «нет»… А может, «не знаю» — общаться он явно не был настроен, и вытягивать хоть что-то приходилось чуть ли не силой. Я бросил еще несколько дежурных фраз и, так и не дождавшись вразумительного ответа, плюнул и перешел к делу.
— Скажи, любезный — так с чего же такая тишь и благодать все-таки? — Я на всякий случай чуть понизил голос. — Публика воспитанная? Или, может, приплачиваете кому по-маленькой, чтобы не…
— Не твоего ума это дело, сударик.
От раздавшегося сзади громкого и хриплого голоса Фурсов вздрогнул, разливая пиво по стойке. Оглянувшись, я увидел усатого мужика лет тридцати с гаком, который как раз поднимался из-за ближайшего стола.
Здоровый — с деда Федора будет, разве что чуть пониже. И плечистый, тяжелый: то ли грузчик из доков, то ли вовсе кузнец или кочегар — под закатанными по локоть рукавами простой рубахи перекатывались могучие мускулы. На каторжанина не похож, да и выпил, похоже, совсем немного — взгляд цепкий, внимательный.
И до чего ж недобрый…
— Ты откуда такой прыщ взялся? — продолжил здоровяк, медленно надвигаясь на меня. — Вопросы разные задаешь… Тебе какое дело? Может, и приплачиваем!
— Уж не тебе ли, сударь? — усмехнулся я.
— Да лучше бы уж мне! Я вашу породу собачью за версту чую. Сначала тихо сидите, а потом давай карты раскидывать. Без штанов мужиков оставите. — Здоровяк набычился и сжал здоровенные кулачищи. — А попробуй слово скажи — сразу финку в бок!
Работяги в зале одобрительно зашумели и принялись один за одним подниматься со своих мест. Дело определенно начинало пахнуть керосином: похоже, нас приняли то ли за карточных шулеров, то ли за самых обычных воришек — а такое, как известно, порой заканчивается весьма прискорбно.
— Тихо, тихо, судари. — Я развернулся, миролюбиво поднимая вверх обе руки. — Мы ж только поговорить хотели. Узнать, что тут к чему и…
— А ну пошли вон отсюда! — рявкнул здоровяк, указывая на дверь — И чтобы духу вашего тут не было!
— Вот ты чудак-человек. — Я с нарочитой медлительностью расстегнул пару верхних пуговиц на куртке. — Я ж вам помочь хочу. Если какая падаль каторжная честным людям жить мешает — так это мы быстро…
— Не надо нам таких помощников. Видали уже всяких… — Здоровяк на мгновение задумался — и вдруг, прищурившись, спросил: — А ты, сударик, часом, не тот самый гимназист, что на Апраксином дворе Прошку Рябого зарезал?
— Да кто ж его знает, кто его жизни лишил? — усмехнулся я. — Люди всякое говорят.
— А я тебе вот что скажу, братец: ты, может, парень и неплохой. Только добро твое нам всем как бы боком не вышло. Знаешь, пословица такая есть: не буди лихо, пока оно тихо. — Здоровяк сложил на груди могучие ручищи. — Так что последний раз говорю: ступай домой, пока цел. Никто тут с тобой дел иметь не будет.
Да уж, незадача. Наверняка кто-то из местных знал, куда именно из торгового порта утекали ручейки не самых праведных денег — но делиться тайнами с чужаком уж точно не собирался. Если только…
— А ты заставь! — Я швырнул кепку на стойку и шагнул вперед. — Давай так: заборешь меня на кулаках — значит, выгонишь. А если я тебя — расскажешь, какие у вас тут горести, и кто кому деньги платит.
— Ты? Меня? — беззлобно рассмеялся здоровяк. — Да я ж тебе чуть ли не в отцы гожусь, дурья башка. Больно надо об такую блоху руки пачкать. Стукну — а ты возьмешь да помрешь ненароком.
— Не помру. А если тебе интереса драться не хватает — так давай добавим. — Я ухмыльнулся и достал из кармана сложенную вдвое десятирублевую купюру. — Красненькая, что не побьешь!

Глава 20

Толпа в зале взвыла. Пьяную вечернюю сонливость будто ветром сдуло: и молодняк, и взрослые мужики и даже седобородые старцы тут же повскакивали со своих мест. Кто-то опрокинул бутылку, но на это даже не обратили внимания. Кто-то рванул к выходу — то ли подальше от неприятностей, то ли позвать тех, кто остался снаружи, чтобы не пропустили веселье. Работяги бросились к своему товарищу и окружили его. Хлопали по плечам, ругались, подначивали… Отговаривать не пытался никто — видимо, даже по вечерам жизнь на Гутуевском острове была не слишком-то щедра на развлечение, и толковая драка могла стать чуть ли не событием месяца.
Местная публика явно была не против поглядеть, как здоровенный докер — самый рослый и сильный из завсегдатаев кабака — будет выбивать дух из заезжего гимназиста.
Впрочем, нашлись и те, кто мне сочувствовал: они то ли сами не так давно отведали пудовых кулаков, то ли имели с товарищем личные счеты… А может, просто оценили отвагу худощавого паренька, который не побоялся выйти против взрослого мужика — и пытались если не уравнять шансы, то хотя бы спасти чужака от увечий. Не успел я оглянуться, как пять или шесть человек уже успели оттереть Фурсова в сторону и наперебой рассказывать, как их товарищ хорош в драке — и какие у него могут быть слабые места.
Я почти не слушал — разберусь на ходу. Пусть здоровяк выше на голову и раза этак в два тяжелее — ломали и не таких. В конце концов, у меня тоже имеется в рукаве парочка тузов, и вряд ли хоть кто-то здесь найдет, чем их побить.
— Не мельтешите, судари. — Я улыбнулся и не торопясь продолжил расстегивать куртку. — Как-нибудь справлюсь.
— А ты уверен? — кисло поинтересовался Фурсов. — Крупный, зараза такая… И драться как будто обучен, если уж тут все по струнке ходят. Это тебе не Кудеяру ребра считать или каторжанам носы сворачивать. Поймает такой медведь, сдавит — считай, калека.
Я уже и сам… нет, не то, чтобы начал сомневаться, но сообразил, что недооценивать противника определенно не стоило. Шанс напороться на Владеющего или профессионального бойца в портовом кабаке был невелик, однако опасными для меня пока оставались не только они.
Рослые люди встречаются не так уж редко. И некоторым из них от природы достается еще и широкий костяк, который охотно обрастает мускулами даже без каких-то особых тренировок. А тяжелая работа и хотя бы немного борцовской или ударной техники вовсе способны превратить такого человека в знатного мордобойца.
Но есть и другие — те, кто такими рождаются. С младенчества наделенные запредельной нервной проводимостью и почти сверхчеловеческой скоростью реакции. С мышцами, которые чуть-чуть иначе крепятся к костям, уменьшая рычаг и позволяя самой обычной с виду конечности развивать чуть ли не тройное усилие.
Можно сказать, мутанты — почти как в цветастых американских комиксах или голливудских блокбастерах.
И усатый здоровяк, похоже, как раз и был из таких: стальные плечи, здоровенные ручищи и бычья шея. Толстенная, чуть ли не шире ушей — такая запросто выдержит даже апперкот в подбородок, который я пробью немногим слабее кузнечного молота. А если ко всему этому добавится еще и скорость… будет тяжело. Может, не плохо и не смертельно, но драка уж точно не окажется разминкой в гимнастическом зале.
Даже для меня.
А мой противник, казалось, и вовсе не хотел драться. Во время разговора он беспощадно давил авторитетом, габаритами и физической мощью, но теперь, когда я сам полез на рожон, вдруг нахмурился, притих и даже отступил на шаг — в общем, что называется, скис. Однако ничего похожего на опасение или страх в его взгляде не было — только сомнения и какая-то непонятная тревога, будто здоровяк и правда больше всего на свете сейчас опасался случайно меня покалечить.
А значит — вполне мог. Прихваченные из родного мира способности понемногу делали свою работу, и я уже стал куда крепче любого парня моего нынешнего возраста. Моих умений вполне хватало справиться и с взрослым мужиком, и даже с несколькими… И все-таки кое-что не под силу даже Таланту. Он добавит скорости, сделает кости крепче, накачает руки и тело сверхчеловеческой мощью и позволит за считанные часы залечить любую рану, которую я получу в бою… Ну, почти любую.
Но противник все равно вдвое крупнее, и это не изменить. На вид в нем было килограммов сто с гаком… или даже все сто тридцать. А я даже с подросшими за последние недели мускулами едва набирал семьдесят — так что поднять меня и швырнуть хребтиной об край стола или просто снести массой для такого бугая не составит особого труда. И пусть даже самая страшная травма не станет смертельной, здесь и сейчас сломанные ребра или размазанный кулаком по физиономии нос приведет к затяжному и глубокому нокауту.
А заодно и к весьма прискорбному поражению.
Впрочем, отступать нам обоим было уже некуда: я вызвался сам, а здоровяка отказ от боя привел бы к слишком уж ощутимым репутационным потерям.
— Ты, гимназист, или отчаянный, — проворчал он, разминая могучую шею, — или совсем ума лишился… Но смотри у меня. Поломаю — потом не плачь!
— Ты сначала поломай. — Я бросил куртку Фурсову и принялся закатывать рукава рубахи. — А там и поговорим.
Публика в кабаке не теряла времени зря: работяги уже вовсю суетились, с грохотом растаскивая в стороны мебель. Стол и стулья выстраивались вдоль стен, а какие-то и вовсе вытащили на улицу, чтобы оставить нам побольше места. Желающих поглазеть на драку нашлось немало: внутрь набилось уже человек пятьдесят, и зрители продолжали прибывать. Молодняк без особого стеснения забирался с ногами на столы и чуть ли не повисал на плечах старших товарищей, но круг в середине зала все равно понемногу сужался до откровенно пугающих размеров. Его пока еще вполне хватало для каких-никаких манеров.
Но бегать от длинных ручищ уже точно не получится.
— Ну, начнем, коли не шутишь, буркнул здоровяк, вставая в стойку. — Чего кота за одно место тянуть?
Надо отдать должное — первый ход он мне уступил… Да и второй, пожалуй, тоже. Но и я не спешил подставляться под пудовые кулаки и пока скорее прощупывал оборону. Работал наскоками, налегке, с обманными выпадами — а заодно и пытался понять, чему и как учился мой огромный противник.
Реакция у него оказалась что надо, куда быстрее, чем можно было ожидать от такого великана. Зато техника, на мое счастье подкачала: здоровяк явно когда-то успел зацепить что-то из основ английского бокса, но развивать их не стал — видимо, всякий раз выезжал на опыте и отменных физических данных. И уже долгие годы не встречал соперников, которые заставили бы подтягивать умение.
До этого дня.
Толково поставленные выпады — по большей части левый рукой, прямые, то и дело дополнялись чуть неуклюжими размашистыми хуками, каждый из которых запросто мог бы сломать мне шею — вздумай здоровяк лупить в полную силу. А вот защита хромала, и я, чуть покружив на уважительном расстоянии, шагнул навстречу, скрутился под очередной удар справа — и тут же ответил.
Левой в корпус, еще раз левой в полную силу сбоку в ухо — и правой, снизу вверх. Первый удар здоровяк будто и вовсе не почувствовал, второй угодил в грамотно подтянутое вверх к голове плечо, зато третий угодил точно в цель: мой кулак увесисто стукнул в подбородок.
Удачное попадание. Впрочем, наш поединок вряд ли шел по правилом академического бокса, так что наградить заработанынми очками меня мог разве что я сам — и они уж точно не приносили никакого преимущества. Ни счета, ни судей, ни раундов, ни перчаток — только крепкие кулаки и воля к победе.
Здоровяк недовольно хмыкнул и атаковал в ответ. Даже не ударил, скорее просто толкнул то ли локтем, то ли вообще плечом — а меня все равно отнесло шагов этак на пять и швырнуло прямо в толпу. Не будь вокруг людей, я бы и вовсе мог свалиться, но работяги удержали, подхватили под локти — и тут же вытолкали обратно.
— Куда собрался? — усмехнулся кто-то за спиной. — Давай дерись, студиозус!
И я дрался — как умел и даже чуть лучше. Бил с наскока, отступал, кружился по крохотному «рингу», уходя от тяжелых ударов, нырял под огромные ручищи — и атаковал в ответ, вкручивая кулаки в стальной торс. Бесполезно: даже пропустив с десяток крепких тычков, здоровяк не утратил и капли подвижности. Все так же дышал ровно, шагал твердо и бил так, что одна ошибка вполне могла стать для меня если не последней, то уж точно критической.
На человеческом теле достаточно беззащитных мест, не прикрытых ни слоем мышц, ни даже жиром: глаза, уши, горло, суставы… Я давным давном освоил недоброе умение калечить и даже убивать людей голыми руками, но сейчас от него не было никакой пользы. Грязной игры мне бы уж точно не простили, так что приходилось драться честно, полагаясь не столько на силу, сколько на умение и скорость, в которых противник все-таки уступал. Я раз за разом переигрывал его на контратаках, но никак не мог пробить ни мягкое место под ребрами, ни каменную челюсть, от которой костяшки кулаков ныли, содравшись чуть ли не до мяса.
Впрочем, и здоровяку, похоже, было не легче моего: он давно мог бы загнать меня на край круга, уронить и задавить весом, но почему-то даже не пытался идти в клинч, хотя в ближнем бою имел все шансы выиграть. Будто что-то мешало ему драться в полную силу. То ли осторожность, то ли порядочность — а может, и желание не просто победить чужака, а непременно победить красиво, чисто, закончив схватку одним метким ударом.
Так или иначе, мы оба работали на публику, и публика отвечала взаимностью. Работяги радостно вопили, подначивая и нас, и друг друга — теперь выкрики в мою поддержку слышались со всех сторон разом. Толпа напирала со всех сторон, делая круг все уже.
И я не сразу заметил, что в кабаке появились новые лица. Любой другой на моем месте наверняка и вовсе не обратил бы внимания, но за несколько человеческих жизней понемногу отращиваешь глаза даже на затылке. И ни драка, ни свистящие в воздухе пудовые кулачищи не мешали мне поглядывать по сторонам.
Сначала я заметил всего одного чужака, потом насчитал еще троих. Они не так уж сильно отличались от местных работяг: тот же возраст — в среднем лет тридцать. Тоже крепкие, поджарые, да и одеты разве что самую малость побогаче… Однако было в них что-то другое — то ли повадки, то ли взгляд из-под кепок, которые новые гости не спешили снимать. Хищный, колючий.
И когда один из них растолкал работяг плечами, встал рядом с Фурсовым и неторопливо вытянул из-под пиджака что-то блестящее я, наконец, сообразил, в чем дело.
— А ну стой! — заорал я, ныряя под очередной удар. — Димка, берегись! Сзади!!!

Глава 21

До этого я еще пытался хоть как-то сдерживаться. Не то, чтобы нарочно замедлялся, чтобы местные не заподозрили во мне Владеющего. В конце концов, кто-нибудь уже наверняка сообразил, что если уж тощий гимназист может драться на равных с двухметровым докером, то дело нечисто.
Но теперь скрываться уже не было смысла, и я рванул вперед с такой скоростью, что воздух на пути на мгновение будто загустел. Увесистый кулак скользнул по плечу — прополз медленно и как-то беспомощно, разом лишившись своей грозной силы. Вопли толпы вокруг превратились в низкий и протяжный гул, в котором я, впрочем, все равно смог разобрать нотки удивления. Вряд ли хоть кто-то здесь ожидал, что человек вообще способен мгновенно переместиться на десяток шагов. Наверняка они успели увидеть только размазанный силуэт.
А я уже был у самой границы круга. Медлительные и неуклюжие фигуры расступались, пытаясь убраться с моего пути. И только две почти не двигались: Фурсов нахмурился и начал поворачивать голову и даже чуть поджал локоть, защищая бок. Но второй — рослый худощавый пижон в черном пиджаке — все-таки оказался быстрее.
Я даже успел увидеть нож до того, как он дернулся, по рукоятку уходя в податливое тело. Не привычную уже финку, с которой разгуливали и каторжане, и малолетние хулиганы в цветастых шарфах, и порой даже вполне себе порядочные граждане. Другой — поменьше, то ли заточенный только у острия, то ли вообще без режущей кромки. Самопальный стилет, переделанный из винтовочного штыка… или самое обычное столярное шило: похожее на иглу узкое лезвие мало годилось для открытой схватки. Разве что для таких вот уколов исподтишка, в спину или бок.
Фурсов коротко выругался, скрючиваясь, и я почему-то очень ясно услышал сквозь шум, как лопается железо. Уродливое оружие сделало свое работу — и переломилось как пчелиное жало, оставив в пальцах незваного гостя деревянную рукоять. Которую он наверняка тут же выбросил бы или убрал в карман, чтобы уйти незамеченным прежде, чем раненый свалится или закричит в полный голос.
Я схватил бандита за ворот пиджака и коротко ударил в лицо. Раз, другой, третий — и голова безвольно повисла, роняя на рубашку алые капли из сломанного носа.
— Ты чего, парень? — Кто-то из работяг поймал меня за локоть и разве что не повис, удерживая силой. — Умом тронулся⁈
— Да ты сам посмотри! — рявкнул я, поднимая уже успевшую обмякнуть чужую руку. — Он мне друга подрезал!
Странно, что обломок заточки не улетел на пол — бил я крепко. Так, что бандит «поплыл» и уже едва держался на ногах, но остатки оружия почему-то так и не выпустил. Падать ему оказалось, можно сказать, некуда, и я без особого труда продемонстрировал работягам короткую и толстую деревянную рукоять, увенчанную крохотной ржавой скобой — самодельным упором для пальца.
— Достал, зараза, — простонал Фурсов, опускаясь на одно колено. — Вовка, помоги…
Я кое-как подхватил товарища за плечо и развернулся обратно к тому, с кем только что дрался. Но так и не нашел во взгляде здоровяка ни торжества, ни мстительной радости — только непонимание и растерянность… Прямо как у работяг вокруг. При всей своей силе, острым умом он явно не блистал. Впрочем, соображал все-таки побыстрее остальных.
— Каторжане пожаловали, — выдохнул здоровяк, хмурясь. — Чуял ведь неладное…
Его слова прозвучали негромко, зато сработали не хуже команды. Или, скорее, спускового крючка: незваные гости сообразили, что уйти по-тихому уже не получится, и бросились отбивать своего, на ходу доставая из-под одежды ножи и дубинки. И прежде, чем они налетели на меня со всех сторон, я успел насчитать не только троих, которых уже видел раньше, но и еще парочку: видимо, эти дежурили где-то у двери, чтобы никто не сбежал.
И вот надо же было оставить «браунинг» в куртке?..
Помощь пришла оттуда, откуда я и не думал ее ждать. На мгновение мы снова встретились взглядами со здоровяком, который так и стоял в середине зала, и на этот раз в его глазах уже не было растерянности. Осталось только непонимание — тяжеловесное, тягучее, с изрядной долей сомнений. Будто бедняга никак не мог сообразить, что же ему делать… Решение явно давалось ему не без труда, хоть и назревало, похоже, уже давно.
Но, на мое счастье, он принял верное: чуть склонил голову, сжал огромные кулаки, встрепенулся — и заревел так, что вздрогнул даже пол под ногами.
— Да сколько ж мы терпеть будем⁈ Бей их, братцы!
— Бей каторжан! — подхватил кто-то за моей спиной. — Гони их, собак!
Первым в бой вступил какой-то кряжистый седобородый дед — кажется, тот самый, что полминуты назад пытался оттащить меня от побитого головореза. Шагнул вперед, закрывая нас с Фурсовым широкой спиной, и ударил. Неуклюже, с размаху, но его противник, хоть и был чуть ли не вдвое моложе и наверняка куда лучше обучен орудовать кулаками, от неожиданности тут же шлепнулся на пятую точку.
А через несколько мгновений весь кабак превратился в одно сплошное поле брани. Работяги дрались не слишком-то ловко, да и представления о схватке с вооруженным противником имели весьма и весьма смутные, но все пробелы с лихвой компенсировали злобой и старанием: налетали на каторжан сразу по трое-четверо, валили на пол и там без всякой пощады забивали не только сапогами, а вообще всем, что попадалось под руку. Пустые бутылки, ножки от табуретов и ремни с тяжелыми литыми бляхами вздымались к потолку и снова опускались, сея… ну, скажем так, историческую справедливость.
Пока у входа не громыхнул револьвер.
— А ну тихо! — заорал Петропавловский, взводя курок. — Или всех перестреляю!
Местные тут же расступились, оставляя на полу поверженных противников. Впрочем, тем и так хватило: после близкого знакомства с рабочей обувью трое лежали неподвижно, а еще с полдюжины едва трепыхались, даже не пытаясь встать.
— Вот так бы сразу, — проворчал я, поднимая с пола куртку. — Сами ж этих урок покрывали.
— Сами покрывали — сами и разберемся.
Здоровяк, с которым я дрался на кулаках, сложил руки на груди и разглядывал поле боя. И, судя по кровожадной ухмылке, зрелище ему нравилось. Настолько, что мне даже расхотелось искать виноватых и выпытывать, какая сволочь втихаря позвала каторжан… Впрочем, нас вполне могли заметить уже давно — еще на входе в кабак. Или раньше, на Гутуевском мосту.
— Ступайте отсюда, братцы, — продолжил здоровяк. — А мы с этой падалью сами потолкуем, если придется. Хватит — довольно они нашей кровушки попили!
В ответ со всех сторон раздалось одобрительное гудение, и я не стал спорить: первую схватку работяги выиграли и без всякой помощи, а вид Фурсова явно намекал, что дожидаться свежих сил местных каторжан нам точно не стоит.
— Идти можешь? — спросил я, подхватив его под руку.
— Попробую… Ноги не держат.
Крови на одежде было не так уж много, но само по себе это могло ничего и не значить: порой даже страшная рана на первый взгляд кажется почти безобидной. Слишком уж много раз я видел, как люди умирали от таких вот крохотных с виду уколов. И если лезвие угодило в почку или зацепило хотя бы край печени…
— Давай, парень, спасай своего друга. А мы уж как-нибудь сами. — Здоровяк легонько хлопнул меня по плечу и шагнул в сторону, освобождая дорогу. — Сейчас тут на Гутуевском такое начнется, что до утра не стихнет. Сам уж, небось, слышишь.
Я слышал. Драка в кабаке закончилась победой местных рабочих, и избитые урки даже хрипели с явной опаской — но снаружи шум только нарастал. Не успели мы с Петропавловским вытащить Фурсова на улицу, как прямо за углом раздалась возня, ругань — а потом глухой и сердитый лай «велодога».
— Давайте-ка быстрее, судари! — Я прибавил шагу, на ходу доставая из кармана «браунинг». — Если колеса прострелят — тут и останемся.
Просить дважды не пришлось, и стоило мне плюхнуться на заднее сиденье рядом с тихо ворчавшим Фурсовым, мотор тут же заревел. Петропавловский благоразумно не стал выруливать на дорогу задом — для этого ему пришлось бы проехать мимо кабака. Вместо этого мы рванули вперед и снесли радиатором хлипкую деревянную ограду. Машина несколько раз с жалобным скрипом подпрыгнула на кочках, но через несколько мгновений снова выбралась сначала на твердый укатанный грунт, а потом и на асфальт — и понеслась во весь опор.
Могучий рев из-под капота разносился на весь Гутуевский и глушил все звуки разом, так что я скорее почувствовал телом, чем услышал, как по кузову кудеяровского автомобиля застучали пули. Металл корпуса кое-как держался, но стекло сзади пошло паутинкой трещин и обвалилось, засыпая нас осколками.
— Стреляют, — нервно хихикнул Петропавловский. — А ну-ка держитесь, братцы!
Машина снова рванула вперед, и нас буквально вдавило в сиденье. Фурсов уже даже не стонал, и я едва успел подхватить голову, чтобы он не ударился об дверь изнутри. Кожа на лбу оказалась мокрой от пота.
И холодной — разве что немногим теплее, чем у покойника.
— Как он там? — Петропавловский развернулся, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-то. — Живой хоть?
— Да как тебе сказать… — проворчал я. — Плохо он! Но пока дышит.
Выстрелы стихли, и пули больше не барабанили по обшивке авто. Погоня осталась позади. К счастью, у каторжан не имелось под рукой никакого транспорта, и мы без особого труда удрали с Гутуевского, но дела определенно шли так себе. Я мог припомнить где-то с десяток заговоров, и кое-какие вполне сгодились бы остановить кровь и внутри — на полчаса или больше. А будь у меня под рукой хоть самая простенькая армейская аптечка…
Впрочем, чего толку мечтать? Урка явно знал, куда колоть, и рана Фурсова оказалась серьезнее некуда: жизнь утекала из него капля за каплей, а оставшееся нам время утекало еще быстрее — и еще беспощаднее.
— Помрет ведь так. — Петропавловский озабоченно покачал головой. — В больницу бы его надо, Вовка. Тут Адмиралтейский госпиталь на Фонтанке — считай, за углом. Там дежурный врач быть должен.
Вроде бы близко. Всего десять минут дороги… может, даже пять, если лететь во весь опор. Потом бегом по лестнице с тяжелым бесчувственным телом на плечах. Потом — ругаться с вахтером, или кто там у них сейчас?.. Как бы не часовой — в военно-морском госпитале положено. Телефон, звонки, суета, искать хирурга — а то и вовсе мчаться за ним по ночным улицам, насилуя и без того измученный мотор. И сразу обратно…
Не успеем. Без шансов.
Тактическая медицина никогда не была моей сильной стороной — зато раненых, мертвецов и тех, кто вот-вот в них превратится я за свою жизнь повидал предостаточно. И поэтому даже не рассчитывал, а скорее чувствовал, сколько минут осталось Фурсову. Не больше тридцати-сорока — конечно же, если Петропавловский не припаркует нас в столб. И по всему выходило, что на возню даже в ближайшем госпитале их не хватит. Если только…
— Не надо в больницу! — Я сжал уже холодеющую ладонь. — Давай на Петроградскую сторону… Гони!

Глава 22

Не знаю, в чем оказалось дело: в способностях, которые в нужный момент обострились до предела, или в самом обычном доверии. Петропавловский не стал спорить. Даже не задавал вопросов — просто снова придавил педаль, и машина полетела вдоль Обводного канала. Через несколько минут редкие светящиеся окна промышленного района сменились другими — побольше и поярче. Снаружи за стеклом промелькнули Екатерининский канал, Мариинский театр и Николаевский мост, и почти сразу за ним — Тучков. Мы гнали так быстро, что Петербург, казалось, сам спешил навстречу, услужливо сворачивая под колесами не только асфальт, но заодно и время.
А его все равно было слишком мало. Могучий мотор домчал нас до Петроградской стороны минут за пятнадцать-двадцать, но мне они показались чуть ли не сутками. И даже когда машина с визгом покрышек влетела в поворот на аллею и за деревьями, наконец, показалось знакомое двухэтажное здание, тревога не отпустила.
Наоборот — вцепилась еще сильнее. Фурсов не шевелился и дышал так тихо, что я даже успел подумать, что несу на руках уже мертвое тело. Но отступать было поздно — так что я изо всех сил принялся стучать ботинком в дверь. И, пожалуй, вовсе снес бы ее с петель, не отыщи Петропавловский едва заметную в темноте кнопку. Впрочем, новомодный электрический звонок нам, можно сказать, не пригодился — шума я и без него наделал столько, что проснулись не только обитатели особняка на Каменноостровском, а заодно и вся округа.
— Что такое, судари? — Дверь слегка приоткрылась. — Вы знаете, который час?
Мужской голос звучал встревоженно. Впрочем, без особого страха: невысокий худощавый старик — видимо, дворецкий или консьерж — прихватил с собой старинный револьвер с длинным стволом и чувствовал себя вполне уверенно. Наверняка ему уже не раз приходилось выпроваживать незваных гостей.
— Нам нужна помощь! — Я поудобнее перехватил бесчувственное тело Фурсова. — Позовите Катерину Петровну, любезный!
— Ее сиятельство не принимает на дому, милостивые судари. Если вам угодно — отправляйтесь в больницу.
Почтенный старец брезгливо поморщился — видимо, принял нас то ли за уголовников, то ли за каких-то подгулявших пижонов, которым взбрело в голову без особой надобности потревожить Владеющего целителя.
— Меня зовут Владимир Волков! — снова заговорил я. — Мы с ее сиятельством знакомы и…
— Мне очень жаль. Доброй ночи, судари.
Дворецкий попытался было закрыть дверь, но Петропавловский ловко просунул в щель ботинок.
— Послушай, старый ты хрыч! — проворчал он. — Тут человек ранен!
Дед оказался не из робких: не стал даже пытаться удерживать нас силой — наоборот, отступил на шаг и, щелкнув курком, навел дуло револьвера мне в лоб и тихо предупредил:
— Назад, судари! Если вы шагнете за порог — я буду вынужден стрелять.
— А ну зови княжну! Или я тебе зубы в глотку забью!!!
Не знаю, что оказалось более действенным — то ли рев, вырвавшийся из моей груди вместо человеческой речи, то ли перекошенная от ярости желтоглазая звериная морда, которую старик дворецкий увидел перед собой — гонору у него явно поубавилось, а старинный револьвер наверняка показался не таким уж и убедительным аргументом. И я уже всерьез примеривался воспользоваться замешательством и войти силой, когда в полумраке за дверью мелькнуло знакомое лицо.
— Что здесь происходит⁈
— Доброй ночи, ваше сиятельство! Это я, Волков! — выпалил я. — Мой друг умирает!
Несколько мгновений мы с Вяземской смотрели друг на друга. И я скорее почувствовал, чем смог разглядеть на ее лице эмоции — удивление, смятение, испуг… пожалуй, даже страх. Не знаю, о чем именно она успела подумать, но вопросов не задавала: молча кивнула, шепнула что-то дворецкому, поманила нас с Петропавловским внутрь, развернулась и зашагала, показывая дорогу.
— За мной, судари… Нет, не сюда — дальше на кухню! — Вяземская щелкнула выключателем. — Кладите прямо на стол.
Я только сейчас заметил, что ее сиятельство выбежала нам навстречу в неглиже: босиком и чуть ли не голой. Наспех затянутый поясом шелковый халатик едва прикрывал бедра, на лице не осталось и следа косметики, глаза до сих пор слегка щурились от света.
Видимо, уже успела отойти ко сну — и все-таки поднялась на шум.
Но меня сейчас уж точно не интересовало ни разглядывание прелестей юной княжны, ни тем более соблюдение каких-то там правил этикета. Да и саму Вяземскую, похоже, все это волновало не больше моего. И даже если вниз по лестнице на первый этаж шлепала босыми ногами разъяренная малолетняя аристократка, то теперь рядом со мной оказалась женщина-врач. Собранная, уверенная в своих силах и даже почти спокойная. Ее сиятельство перевоплотилась моментально.
И я даже успел поймать себя на мысли, что такой она мне нравится куда больше.
— Давайте сюда. Нет, не трогайте скатерть — оставьте! Константин, принесите воды, полотенце и мои инструменты — быстро! Остальные — выйдите вон… Кроме вас! — Вяземская поймала меня за руку. — Понадобится помощь!
Меня тут же назначили в ассистенты — и, пожалуй, не зря: вряд ли хоть кто-то в доме обладал серьезными познаниями в экстремальной хирургии, а я хотя бы не упаду в обморок при виде крови — уж в этом ее сиятельство могла не сомневаться. В конце концов, у нас за плечами уже была одна совместная… скажем так, операция — и тогда все прошло успешно.
Впрочем, на этот раз мне досталась уж точно не ведущая роль. Вяземская управляла всеми вокруг, как заправский дирижер оркестром, и даже мне вдруг отчаянно захотелось ей подчиняться. Константин — тот самый вредный старикашка-дворецкий — с невиданной для своего возраста прытью притащил откуда-то небольшой саквояж из коричневой кожи и целую стопку белоснежных полотенец. Петропавловский громыхнул об стол полным тазом воды и хотел было спросить что-то, но ее сиятельство зыркнула так, что он тут же ретировался за дверь вместе с оставшейся прислугой — двумя горничными и какой-то сухонькой старушенцией.
— Переверните на бок! — скомандовала Вяземская. — Рана глубокая.
Я так и не понял, спрашивает она, или наоборот, ставит меня в известность. Скорее второе: крови на одежде было немного, но все же достаточно, чтобы без особого труда отыскать место, где лезвие заточки вошло в тело. Я еще не успел стащить с плеч Фурсова куртку, а Вяземская уже возилась с остальной одеждой: лихо перерезала скальпелем ремень на брюках и теперь вовсю орудовала ножницами, вспарывая ткань рубашки — видимо, чтобы не тратить на раздевание ни секунды драгоценного времени.
— Вот здесь, — тихо сказала она, осторожно касаясь кончиками пальцев припухшей кожи. — Ножом?
Я кое-как рассмотрел под слоем запекшейся крови аккуратное треугольное отверстие. Сзади на боку, чуть ниже ребер. Явно кололи в почку, но Фурсов успел повернуться, сбил руку — и железка ушла чуть в сторону. Не наблюдай я своими глазами, откуда оно взялось — точно подумал бы, что ткнули граненым винтовочным штыком. Наверняка из него урка и сделал свою игрушку — отпилил чуть больше половины, приделал рукоятку и прошелся до острия точильным камнем. Видимо, уже не одну сотню раз, если сталь не выдержала очередного укола.
— Самодельным кинжалом… вроде кортика, — пояснил я. — Лезвие осталось внутри.
— Я чувствую. Железо… глубоко. Щипцами не вытащить — слишком долго, ваш друг истечет кровью.
— Снаружи почти нет. — Я зачем-то попытался стереть ладонью то, что успело накапать на скатерть. — Внутреннее?..
— Да. Повреждена вена. Пробита… нет, почти перерезана. Сшить я не успею — даже если бы тут были хирурги из больницы. Можно залечить так… Но тяжело. — Вяземская прикрыла глаза. — Много натекло внутрь — сначала надо убрать, и быстро. Если пойдет дальше…
Мне уже приходилось наблюдать ее сиятельство в действии — в Покровской больнице. Рана была пустяковая, и мой организм уже наполовину затянул ее своими силами. И даже тогда сила Владеющего целителя… скажем так, весьма впечатляла. Но это и рядом не стояло с тем, что Вяземская вытворяла сейчас: она даже не смотрела на распростертого на столе Фурсова — а если и смотрела, то уж точно не глазами. Талант позволял читать человеческое тело, как открытую книгу.
И на этом его возможности, похоже, только начинались.
— Действуйте, ваше сиятельство, — тихо произнес я. — Мы вам полностью доверяем.
Вяземская не ответила — видимо, не хотела тратить на болтовню ни времени, ни сил, которые сейчас следовало собрать до последней капли. Она снова провела рукой над раной, сложила ладонь в гость, перевернула, будто зачерпывая ковшиком — и потянула на себя.
Конечно, я ничего не увидел, но почти физически почувствовал, как ей нелегко. Лицо побледнело, на лбу выступили крохотные бисеринки пота, а сомкнутые пальцы дрогнули и начали понемногу разгибаться, будто Вяземская пыталась поднять ими что-то тяжелое… слишком тяжелое для маленькой руки.
И я понемногу начинал понимать, что она задумала.
— Отлично, отлично, Катерина Петровна. — Я шагнул вперед и встал у края стола, будто это могло как-то помочь. — Еще немного!
Талант работал на полную катушку. С такой отдачей, что его мощь уже становилось невозможно держать в узде — и она то ли дело прорывалась наружу. Вздрогнул пол под ногами, зазвенели стекла в окнах. Несколько раз мигнул свет, а потом лампочка под потолком потускнела и едва слышно зажужжала. Будто даже само электричество в доме пыталось отдать хозяйке хоть каплю сих, которых все равно не хватало.
— Держите его, — простонала Вяземская. — Слишком тяжелый. Одна не смогу…
Тело Фурсова встрепенулось, выгибаясь, и скользнуло к краю стола. Я обхватил его и чуть прижал сверху, стараясь не мешать — и увидел, как плоть вокруг раны стремительно набухает. Кожа надулась пузырем и вдруг с влажным хрустом разошлась, выпуская наружу железо. На стол тут же хлынула густая и темная, почти черная кровь, а обломок лезвия лишь на мгновение задержался в ране — и послушно скользнул в подставленную ладонь.
— Хорошо, — выдохнула Вяземская, со звоном отбрасывая уродливую железку на пол. — Теперь сделаем остальное… Попробуем!

Глава 23

Первая часть импровизированной операции как будто прошла неплохо, но я мог только догадываться, сколько сил потратила Вяземская, доставая из Фурсова железку… и сколько их еще понадобится на остальное. Возможно, окажись вместо меня рядом кто-нибудь потолковее — пусть не Владеющий целитель, а хирург или хотя бы сестра милосердия из Покровской больницы — было бы куда проще работать. Пригодилась бы и вторая пара умелых рук, и инструменты. Однако саквояж остался лежать на стуле по соседству — Вяземская к нему так и не притронулась.
Работала в одиночку, на чистой мощи Таланта, разве что изредка касаясь Фурсова побелевшими пальцами. Конечно, я при всем желании не смог бы оценить детали процесса, но суть, похоже, уловил: сила Владеющей не просто восстанавливала поврежденные ткани, а еще и перетекала в тело в виде чистой энергии. То ли химической, то ли электрической, то ли какой-то особой, вообще мне не известной. Так или иначе, кожа Фурсова понемногу становилась теплее.
А вот Вяземская, похоже, отдавала куда больше, чем следовало. Я почти физически чувствовал, чего ей стоит удерживать жизнь в измученном и раненом теле, но она все равно не отпускала, выжигая уже не обычный запас сил, а что-то другое. Спрятанное куда глубже, могучее и одновременно хрупкое.
То, что вряд ли восстановится к утру.
— Почему так много крови? — тихо спросил я. — Вена?
Вытекло уже и правда изрядно — так, что скатерть успела пропитаться чуть ли не насквозь. Густая жижа липла к рукавам и пальцам, расплывалась огромным уродливым пятном до самого края стола — и уже оттуда падала на пол тяжелыми каплями.
Слишком темными — даже для венозного кровотечения.
— Нет… Так и должно быть. Если останется внутри — будет хуже, — отозвалась Вяземская. — Попробую вытянуть.
Не знаю, зачем она вообще что-то объясняла — даже несколько слов дались ей не без труда, а от меня все равно уже не было почти никакой пользы. Я просто стоял и со стороны наблюдал, как идет сражение за жизнь Фурсова… и идет без меня.
Увы, в этой драке я был лишь зрителем.
А Вяземская продолжала работать. Я едва мог представить себе способ убрать из тела грязную кровь, которая уже излилась куда-то во внутреннюю полость, и при этом не тронуть здоровую… Наверное, как-то заделала вену. Или просто временно перекрыла — без зажимов, без скальпелей — даже не видя, что делает! Я в очередной раз убедился, почему народная молва возносила княжну чуть ли не до святой — и дело уж точно было не только в учтивых манерах или симпатичной мордашке.
Она не просто выполняла долг или клятву врача, не просто трудилась наравне с простыми смертными и даже не просто исцеляла, используя доставшийся от предков дар, а дралась со смертью на равных. Бешено, самозабвенно, не жалея себя ни капли — и за это я уже был готов простить ей не только сложный характер и аристократический гонор, но и вообще все на свете. Как и тогда в больнице, Вяземская преображалась и буквально светилась изнутри едва контролируемой мощью Таланта. Темные волосы растрепались, глаза сверкали так, что было больно смотреть, а лицо будто принадлежало не человеку, а кому-то другому. Рядом со мной появилось существо иного, высшего порядке, чьи возможности многократно превышали мои собственные.
Но все-таки и у них был свой предел, и Вяземская подобралась к нему вплотную. Не знаю, приходилось ли ей раньше пользоваться Талантом вот так — без чужой помощи и даже без инструментов, на пределе сил, отдавая все и даже чуть больше. Родовые способности трудились на полную катушку, энергия хлестала через край, однако тело уже начинало уставать: щеки и кончик носа не просто побледнели, а стали белыми, как мел. Тонкие пальцы едва заметно подрагивали, а ногти понемногу наливались нездоровой синевой.
Я успел заметить, как Вяземская украдкой вытерла лицо, и на рукаве халата остались алые капли. Кровь — не Фурсова, а ее собственная.
— Ваше сиятельство, — негромко позвал я. — Нужно отдохнуть. Хотя бы немного, и потом…
— Помолчите! — огрызнулась Вяземская. — Неужели не видите — он умирает!
Я, конечно же, не видел — для меня Фурсов выглядел не лучше, чем четверть часа назад, но уж точно и не хуже. Во, всяком случае, он пока еще дышал. И даже если мы с Петропавловским не успели… что ж, я никак не мог требовать у Вяземской жертвовать собственным здоровьем, Талантом и еще неизвестно чем.
А она все равно не прекращала. Сама уже еле держалась на ногах, хмурилась, шумно дышала через нос, закусила губу разве что не до крови — но вцепилась в Фурсова так крепко, что даже самой смерти приходилось уступать… пока что. Не знаю, как часто в Покровской больнице случались неудачи — сейчас мне казалось, что Вяземская вообще не знает, что такое сдаваться.
Упрямство и самоуверенность. Я и сам не полностью изжил в себе эти качества и тем более умел ценить в других, но уж точно не собирался смотреть, как девчонка отдает последнее.
— Хватит. — Я осторожно тронул ее за плечо. — Вы убьете себе.
— Нет! — Вяземская тряхнула головой. — Я смогу… Еще немного!
Фурсов едва слышно застонал и пошевелился. Чуть повернулся на боку, и я увидел, как кровь перестала течь. Не понемногу, а разом, будто кто-то заткнул рану пальцем. Треугольное отверстие на спине, конечно же, еще не успело затянуться полностью, не теперь выглядело так, будто рану нанесли день или два назад: краснота почти исчезла, и даже припухлость спала.
— Вот, — прошептала Вяземская слабеющим голосом, — теперь, кажется, все…
Я едва успел подхватить ее у самого пола. Видимо, последние пару минут она держалась на чистом упрямстве, и теперь, когда самое страшное осталось позади — наконец, позволила себе отключиться. Поднимая обмякшее тело на руки, я заметил, что на этот раз оно почему-то кажется заметно легче, чем в день нашей первой встречи. То ли с тех у меня заметно прибавилось мускулов, то ли спасение чужой жизни высосало из Вяземской не только силы, но и что-то вполне осязаемое. Даже лицо выглядело так, будто она не спала несколько суток… и не ела неделю-другую. И то ли я не замечал раньше, то ли просто так упал свет — в растрепанной темной шевелюре поблескивало серебро седины.
Вяземская тихо дышала — задремала или даже уснула, но упрямая складка между бровей не спешила разглаживаться даже сейчас. Похоже, где-то там, внутри, отважная воительница все еще продолжала сражаться со смертью — и снова побеждала.
Но какой ценой?
Я деликатно подхватил ее сиятельство под бедра, плечом толкнул дверь, вышел в гостиную, и мне навстречу тут же бросились горничные, Петропавловский и бабуся в платке — то ли повариха, то ли ключница. Но старикашка-дворецкий опередил их всех — и виду у него при этом был весьма грозный.
— Ее сиятельство утомилась, — коротко пояснил я.
— А Фурсов? — Петропавловский схватил меня за плечо. — Живой⁈
— Живее всех живых. Приглядывый за ним, а я пока… — Я огляделся по сторонам. — Где здесь спальня? Думаю, ее сиятельству следует отдохнуть.
— Пожалуйте за мной, сударь.
Холодом в голосе дворецкого можно было заморозить Неву со всеми притоками и каналами — и все же он зашагал к лестнице, указывая мне дорогу. Видимо, уже успел сообразить, что горничным, бабусе и даже ему самому вряд ли хватит сил донести драгоценную княжну до опочивальни. Мы поднимались по ступенькам в гробовой тишине. Настолько зловещей, что я всерьез начал опасаться, что вредный старикашка в конце маршрута снова возьмется за револьвер — или огреет меня чем-нибудь по голове.
Выручила Вяземская: не успел я войти в спальню, как она открыла глаза, заворочалась у меня на руках и едва слышно ойкнула. Но вырываться все-таки не стала. Даже наоборот — доверчиво ткнулась головой в плечо и не двигалась, пока я не опустил ее на кровать.
— Можете идти, Константин. — Вяземская шевельнула рукой. — Помогите остальным… внизу.
Дворецкий поджал губы, нахмурился, прожигая меня взглядом, но спорить с госпожой, конечно же, не осмелился. Через несколько мгновений его шаги стихли на лестнице, и мы с Вяземской остались одни.
— Ваш друг… — едва слышно спросила она. — Как?.. Он жив?
— Исключительно вашими стараниями. — Я чуть склонил голову. — Позвольте от всего сердца поблагодарить…
— Прекратите, Владимир. Мой род и так многим вам обязан. Надеюсь, теперь наш долг оплачен хотя бы наполовину.
— Целиком, ваше сиятельство. — Я опустился рядом с кроватью на одно колено. — И даже чуть больше. Я не мог требовать от вас подобного.
— Пустяки. Не стоит.
Не бледных губах заиграла улыбка. Вяземская попыталась через силу изобразить усмешку — и вдруг закашлялась. Глухо, хрипло, содрогаясь всем телом, а потом согнулась и застонала, будто у нее внутри что-то лопнуло.
— Ваше сиятельство! — Я вскочил на ноги. — Что?..
— Ничего. Ничего… страшного. Просто немного устала. Слишком сильно выложилась — только и всего. — Вяземская вытерла кровь с губ тыльной стороной ладони. — Нужен отдых. Ступайте, Владимир.
— Неужели я ничего не могу для вас сделать?
— Едва ли. Будь здесь другой целитель, я попросила бы его поделиться силами — нас учат передавать их друг другу, такое иногда используют на сложных операциях… Но это не так уж важно. Немного сна — и я поправлюсь.
Вяземская врала. Явно со знанием вопроса, довольно умело и, пожалуй, не так уж сильно — скорее по каким-то причинам пыталась скрыть от меня часть правды. Но выглядела она уж точно не как человек, который сможет полностью восстановиться даже за сутки крепкого сна. В моем мире за любые ошибки или самый обычный перебор с магией всегда приходилось платить немалую цену.
И в этом, похоже, все работало точно так же. Ее сиятельство «сгорела» дотла, и последствия не заставили себя ждать: слабость, кашель, кровь на губах — и кто знает, что еще. После таких усилий Вяземская могла лишиться способностей к исцелению на несколько месяцев или вообще утратить Талант. Потерять здоровье, стать калекой… но почему-то молчала. То ли снова проявляла характер, то ли не желала просить чего-то или выглядеть в моих глазах слабой.
А может, просто стыдилась собственного бесшабашного упрямства.
— Ваше сиятельство! — Я осторожно опустился на край кровати. — Я, конечно, не целитель, но дворянин и Владеющий. Если вы сможете взять силы у меня — я готов отдать столько, сколько потребуется.
— Благодарю, Владимир. — Вяземская легонько сжала мою руку. — Но с моей стороны было бы подло воспользоваться вашей порядочностью. Мы, целители, порой работаем с чистой энергией, и поэтому нуждаемся в ней куда больше остальных Владеющих. И я могу даже против своей воли забрать куда больше, чем вы сможете дать… А это небезопасно.
— Сейчас уже слишком поздно думать об опасности, — усмехнулся я. — Думаю, стоит рискнуть. Как знать — может, я окажусь куда прочнее, чем вы думаете.
Вяземская нахмурилась и недовольно засопела. И я уже успел подумать, что меня сейчас и вовсе выставят вон за чрезмерную назойливость, но, похоже, перспектива лишиться Таланта или провести ближайшие несколько недель в кровати пугали ее сиятельство куда больше, чем возможность навредить едва знакомому гимназисту, который и раньше не блистал манерами, а сегодня и вовсе имел наглость заявиться к ней домой чуть ли не ночью с умирающим товарищем.
— Ну… Если только немного! — Вяземская подняла слегка подрагивающую руку. — Сидите смирно, Владимир. Я постараюсь…
Она коснулась моей шеи и осторожно провела кончиками пальцев чуть ниже и остановилась между ключиц. Наверное, искала какой-то энергетический центр или что-то в этом роде — раз уж не стала просто брать за ладонь или тянуть силу на расстоянии. Вопреки ожиданиям, процесс показался не таким уж сложным и болезненным. Если точнее, я вообще ничего не почувствовал и даже успел подумать, что обладаю запредельным по местным меркам резервом.
А потом в глазах стремительно начало темнеть.
Ох ты ж!.. Как выяснилось, Вяземская переживала не зря. Когда «перекачка» пошла на полную, мне между ребер будто вогнали кол — а потом еще и провернули. Боль прошла почти сразу, но прочие неприятности только начинались. По всему телу пробежал холодок, руки и ноги вдруг стали ватными, будто затекли, и даже вдохнуть я смог лишь приложив некоторые усилия.
Аппетит у ее сиятельства действительно оказался изрядным: она разом заглотила примерно треть резерва, потом бодро добралась до половины, но дальше, на мое счастье, перешла на порции поскромнее. Случись нам провернуть такой фокус месяц назад, я бы, пожалуй, уже валялся без сознания, однако за последние недели худосочное тело гимназиста поднабралось силенок.
И Вяземской, похоже, хватило: она отпустила меня, вжалась затылком в подушку и закрыла ладонями лицо. Но я успел заметить, как на щеках снова появился румянец — да еще какой. Темные волосы заискрились, отражая свет ночника, а пальцы снова выглядели так, как им и полагалось.
И все-таки что-то пошло не так.
— Ваше сиятельство… — негромко позвал я. — Вы в порядке?..
— Да… Нет! Что со мной⁈
Вяземская уселась, разве что не подпрыгнув на кровати, и прямо передо мной в полумраке сверкнули желтые звериные глаза.
Ничего себе! Такого я уж точно не ожидал… хотя, пожалуй, мог бы и предположить. Целителей учили брать чужую силу, и не случайно только у себе подобных. Похоже, я передал Вяземской не только энергию, но заодно и что-то еще. Личное, персональное. Можно сказать, окрас того, что в этом мире принято называть Талантом — и вместе с ним ее сиятельство вобрала и изрядную толику моего второго «я».
И бедняжке пришлось несладко. Мне и самому было непросто найти общий язык с потусторонней сущностью внутри, а чтобы приручить зверя полностью, ушла не одна сотня лет. Мы вместе росли, вместе набирались сил, вместе сражались, и в конце концов привыкли друг другу. Ему, хоть и без особой охоты, пришлось признать мое старшинство. Но даже сейчас, спустя целые века, зубастый иногда огрызался.
А уж с Вяземской и вовсе мог творить все, что хотел: зверь за считанные мгновения поделился силой с измученным телом, но у моего «подарка» оказался весьма занятный побочный эффект. И дело было не только в желтых глазах или клыках, которые понемногу отрастали куда больше и острее человеческих. Изменился даже голос — стал пониже и чуть хриплым. Перевоплощение добралось и до связок, и до мускулатуры…
Но куда круче чужая сущность обходилась с сознанием. Я сам не раз пережил подобное и до сих пор не мог забыть, каково это — чувствовать, как разум будто раскалывается надвое, и вторая половина понемногу прибирает к рукам все, до чего может дотянуться. Как она вспарывает изнутри тонкую шелуху человеческого бытия и воспитания, выпуская наружу все самое примитивное и дикое. Злобу, голод… и прочие проявления и желания, которые в любом обществе принято сдерживать.
Иными словами, ее сиятельству сейчас конкретно срывало крышу.
— Эй… — Я осторожно коснулся подрагивающего плеча. — Как… Как вы себя чувствуете?
— Хорошо… Отлично!
В голосе Вяземской прорезались рычащие нотки — и вдруг она схватила меня за ворот рубашки и потянула к себе. Пуговицы с жалобным хрустом посыпалась на кровать и на пол, но ткань все-таки выдержала… А я нет — и завалился набок, едва успев подставить локоть, чтобы не придавить ее сиятельство.
Губы у нее оказались теплые-теплые. Пожалуй, даже горячие — видимо, последние пару минут она балансировала на грани трансформации, и метаболизм уже успел разогнаться до сверхчеловеческих показателей. Я честно попытался отстраниться и даже легонько уперся Вяземской ладонью в плечо, но так и не смог. И — чего уж там — не только потому, что теперь девчонка силой почти мне не уступала.
Просто все вдруг стало совершенно неважным: и едва оживший Фурсов на первом этаже, и Петропавловский, и прислуга, и особняк, и весь город за его стенами. И любые правила, которые, казалось, только и ждали, чтобы их нарушили. Я успел подумать, что кто-нибудь внизу непременно услышит звон разбитого ночника — Вяземская снесла его с тумбочки изящной ножкой, когда стягивала совершенно ненужный халатик.
А потом исчезли и комната, и кровать, и весь прошедший день, который нам обоим, похоже, хотелось побыстрее забыть — любой ценой.
Остались только мы.

Глава 24

Пробуждение оказалось… странным. С одной стороны, жаловаться на моем месте стал бы разве что безумец: широкая и мягкая постель, приятный утренний полумрак, теплые лучики, кое-как просочившиеся через щели в шторах. И женщина рядом — юная, красивая, да еще и обладающая не только могучим Талантом, а еще и княжеским титулом, к которому прилагались семейный капиталы, связи и положение в обществе и при императорском дворе.
Кто-нибудь другой, пожалуй, и вовсе умер бы за такое.
Я же оставался самим собой, а вот умереть… Нет, смерть мне, пожалуй, не грозила. Точнее, не так: с самого первого дня в этом мире она всегда ходила где-то рядом, и все же наши ночные выкрутасы с Вяземской определенно не могли остаться без последствий — тех или иных.
Да еще и с таким количеством свидетелей. Фурсову, пожалуй, было не чужих амурных приключений, Петропавловский вряд ли станет болтать лишнее, а уж дворецкому по должности положено уметь держать язык за зубами. Но даже прислуга в доме Вяземских ходит по струнке, наш внезапный ночной визит застали и горничные, и еще неизвестно кто. В конце концов, всех я мог и не видеть. И кто-нибудь непременно пожелает поделиться сплетнями: если не бабуся, то одна из девчонок — наверняка.
И это не считая шума, который слышала вся округа. Да и дорогую машина с дырками от пуль прямо под окнами особняка ее сиятельства сложно было бы не заметить. А уж если кто-то еще и знал, кому именно она принадлежит… В общем, поводов для слухов уже к обеду будет более чем достаточно. В моем мире высший свет «съедал» собственных детей и за меньшие прегрешения — а здесь пропасть между аристократией и даже самыми состоятельными из простых смертных шире в несколько раз. Талант дарует не только сверхчеловеческие возможности, но и особое положение в обществе. А заодно и поднимает на такую высоту, с которой очень больно падать.
Ведь noblesse, как известно, oblige.
Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, я принялся любоваться Вяземской. Благо, было чем: ночью нам определенно стало слишком жарко, чтобы укрываться, и ее сиятельство так и заснула в чем мать родила. На расстоянии вытянутой… ну, допустим, руки.
Идеал — если одним словом. Во всяком случае, по меркам последних двух столетий: безупречные пропорции, кожа без единого изъяна и ни капли лишнего. Такое богатство достается от природы лишь одной женщине на миллион, а сохранить его даже в два десятка с небольшим удается и вовсе немногим.
Впрочем, у Владеющих с генетикой наверняка особые отношения. Далекие предки современных князей наверняка предпочитали брать в жены исключительно девушек приятной наружности. Знатных женихов и невест на выданье выводили похлеще породистых лошадей — не случайно красивых людей на балу у Вяземских было явно куда больше среднего по Петербургу значения. Но ее сиятельство блистала даже среди себе подобных.
Талант — наверняка весь секрет именно в нем. Едва ли дар целителя в силах скорректировать конфигурацию цепочки ДНК ребенка, который еще не родился — для таких выкрутасов научная база в этом мире все-таки слабовата. А вот выправить что-то в возрасте лет пяти-семи или даже позже местным аристократам наверняка вполне под силу. Добавить немного роста, нарастить пару килограмм мышц без всяких упражнений или наоборот — убрать что-нибудь ненужное или слишком уж… выпирающее. Впрочем, многого можно добиться и без такого вот «заменителя» пластической хирургии: здоровый цвет лица, роскошные волосы, правильный обмен веществ — не так уж сложно выглядеть красиво, когда изначально выиграл в генетическую лотерею, и в двадцать с небольшим лет организм все еще работает, как часы.
В общем, все то, за что женщины в моем мире испокон веков расплачивались бесконечными диетами, изнурительными тренировками и коварными выкрутасами с одеждой и косметикой, Вяземской, можно сказать, досталось бесплатно. И даже после весьма бурной ночи выглядела она сногсшибательно… впрочем, как и всегда.
Даже жалко было будить.
— Просыпайтесь, ваше сиятельство. — Я легонько коснулся губами обнаженного плеча. — Уже утро.
Вяземская распахнула глаза. Обычные, темные, а не звериные желтые. Вытаращилась, отпрянула, уселась на кровати…
И, разумеется, заверещала.
— О господи! Что это значит⁈ Вы?..
— Я, — кивнул я. — Владимир Волков собственной персоной.
Ее сиятельство безуспешно попыталась прикрыться, но маленьких ладошек определенно не хватало на все прелести сразу. А мой взгляд, похоже, даже после всех ночных приключений оказался слишком уж плотоядным — раз уж бедняжке пришлось буквально в прыжке заворачиваться в простыню от носа чуть ли не до самых пяток.
— Ну вот… Все хорошее имеет свойство заканчиваться, — вздохнул я. — Разве обязательно было так спешить?
Вяземская обожгла меня очередным испепеляющим взглядом, но промолчала. Звериная сущность изрядно сорвала ей крышу и послала по известному адресу воспитание и все правила приличия… А вот память никуда не делась и теперь щедро одаривала ее сиятельство картинами прошедшей ночи.
Весьма красочными картинами.
— Боже… Что мы наделали⁈ — прошипела Вяземская. — И что… Что это вообще было⁈
— В вашем возрасте пора бы уже знать такие вещи. — Я блаженно потянулся и перевалился на спину. — Но мне ничуть не сложно рассказать: когда мужчина и женщина… скажем так, испытывают друг к другу интерес, между ними пробегает искорка, и тогда…
— Хватит! Немедленно прекратите! — Вяземская вскочила ноги и, еще больше кутаясь в простыню, принялась метаться по комнате. — Что со мной случилось⁈ Я бы никогда…
— Ах, это… Подозреваю, побочный эффект от передачи сил, — отозвался я. — Весьма занятный, надо сказать: похоже, вы получили от меня не только энергию, но и капельку родового Таланта. Во временное пользование, конечно же.
— Ваш Талант — делать с людьми такое? Господь милосердный… Сама не знаю, что на меня нашло!
— Я тоже. Но должен сказать, это было самым прекра…
— Оставьте свои шутки при себе! — буркнула Вяземская. — Если отец узнает… Боже мой, как вы могли?
Я счел за благо промолчать. В самом деле, не напоминать же ее сиятельству, как она сама сбросила одежду и разорвала на мне рубашку, чтобы побыстрее перейти к основному блюду. И вряд ли хоть кто-то на моем месте отказался бы от такого подарка судьбы.
Да и, собственно, зачем?
— Никто не узнает. — Я протянул руку и осторожно коснулся прикрытого простыней бедра. — Конечно же, если ваши люди умеют держать язык за зубами. Но, так или иначе, теперь мы хотя бы можем поговорить наедине.
— О чем⁈
— Откуда мне знать? — Я развел руками. — Вряд ли стали бы приглашать меня на прием во дворец исключительно ради потехи. И раз уж в тот раз нас столь грубо прервал ваш… кхм, жених…
— То вы не придумали ничего лучше, чем залезть ко мне в постель⁈
Вяземская уперлась руками в бока, в очередной раз изображая оскорбленную невинность. Правда, эффект изрядно подпортила простыня, которую тут же пришлось ловить, чтобы не сползла еще ниже.
— Признаться, у меня и в мыслях не было, — усмехнулся я. — Но раз уж мы оба здесь — почему бы и нет?
Как ни странно, это подействовало. Все-таки у любой ситуации, которую принято называть… ну, допустим «крах», есть одно неоспоримое преимущество: она вряд ли может стать еще трагичнее. И раз уж мы и так влипли по самые уши — лишние четверть часа в интимной обстановке вряд ли испортят хоть что-то. Видимо, Вяземская уже успела сообразить примерно то же самое — поэтому хотя бы перестала дергаться.
— Что ж, вы правы, — вздохнула она. — Хуже уже не будет… В тот день я хотела попросить защиты.
— Защиты? У меня?
Впору было собой гордиться — если уж сиятельная княжна из древнего, богатого и близкого к императорскому двору рода почему-то решила, что простой гимназист сможет оградить ее от…
От чего?
— Ваше сиятельство… Польщен, весьма польщен. — Я поудобнее устроился на кровати. — Но что я могу сделать? Ведь есть жандармы, полиция, слуги… деньги, в конце концов. Ваш отец — влиятельный человек. И если уж ему не под силу защитить собственную дочь…
— Поверьте, Владимир, я не стала бы искать встречи с вами без серьезной причины. — Вяземская чуть сдвинула брови. — Есть вещи, которые я не смогу доверить посторонним — даже из числа собственных людей. А у вас репутация человека, который способен действовать там, где у закона связаны руки.
— Иными словами — репутация головореза? — уточнил я. — Того, кто сделает грязную работу, не задавая лишних вопросов?
— Нет! Я и не думала…
Возмущение в голосе Вяземской было вполне искренним, но я почему-то не сомневался: она очень даже думала. Поначалу. И все же что-то заставило ее, пусть и не сразу, увидеть во мне… чуть больше. Не просто ручного пса, готового за пару кусков мяса идти по следу или грызть глотки.
Во всяком случае, мне почему-то очень хотелось в это верить.
— Мне… всей моей семье угрожает опасность, — тихо проговорила Вяземская. — Мы оба видели, что сделали с отцом. Могли бы сделать — не окажись вы рядом.
— Значит, теперь вы не думаете, что дело в таинственном недуге? — ухмыльнулся я.
— К сожалению. — Вяземская опустила голову. — И если кто-то и сможет докопаться до истины — то только вы.
Даже забавно — похоже, ее сиятельство хотела подрядить меня отыскать загадочного злодея… на которого и так уже охотились Дельвиг, Геловани с Вольским и неизвестно сколько еще чинов тайной полиции.
— Что ж… В таком случае — мне тоже понадобится ваша помощь. — Я чуть понизил голос. — И если уж вы в прошлый раз не спешили отвечать на вопросы — то теперь самое время. Для начала я хотел бы услышать имена тех, кто может желать зла вам или отцу.
— Их будет слишком много, — вздохнула Вяземская. — Но если это действительно так нужно…
Список действительно оказался изрядным, и около дюжины фамилий показались знакомыми — я определенно слышал их в своем родном мире, и слышал вместе с титулами. В число недругов попал и князь Юсупов — тот самый, женой которого едва не поужинала Жаба пару недель назад. Впрочем, этому я уже почти не удивился: под блестящим фасадом высшего света столицы явно скрывался тот еще змеиный клубок.
И одна из змей научилась жалить исподтишка.
— Благодарю, ваше сиятельство. Думаю, на сегодня мне уж точно хватит пищи для размышлений. — Я огляделся по сторонам. — А теперь — не могли бы вы помочь отыскать мои брюки?..

Глава 25

Внизу меня ждала немая сцена. С все теми же декорациями и действующими лицами — хоть и располагались они теперь немного по-другому. На кухонном столе уже успели расстелить новую белоснежную скатерть, саквояж с инструментами и окровавленные полотенца исчезли, пол начисто вытерли, и ничего больше не напоминало об импровизированной операции.
Фурсов переместился на диван и сидел там с чашкой в руках — сонный, растрепанный, бледный и с огромными синими кругами под глазами. В рубашке с чужого плеча, которая так и норовила расползтись по швам на богатырских плечах, зато живой и как будто даже относительно здоровый — раз уж успел умять пару бутербродов и затребовать кофе.
Будто и не лежал при смерти каких-то пять-шесть часов назад.
Горничные и бабуся, видимо, уже ушли заниматься своими делами, а вот старикашка-дворецкий так и остался на боевом посту: тоже устроился на диване и вид имел лихой, взъерошенный и в высшей степени обалдевший. За годы службы он наверняка успел повидать всякое и хранил великое множество тайн рода Вяземских, но такое…
Нет, такое здесь раньше, пожалуй, не случалось. Видимо, поэтому бедняга и краснел, как рак, и изо всех сил пытался не встретиться со мной взглядом.
Петропавловский мирно дремал в кресле напротив, но стоило мне шагнуть в гостиную — тут же открыл глаза.
— Долго тебя… не было, — ухмыльнулся он. — Мы уж думали — не вернешься. Останешься тут жить с…
— Гусары, молчать. — Я подхватил с вешалки куртку. — Отставить кофе и чаи. Пойдем… Константин, не будете ли вы любезны проводить нас?
— С превеликим удовольствием, судари.
Ядом в голосе дворецкого можно было убить слона. Вряд ли он сильно выделывался, пока я… скажем так, оставался наверху с Вяземской — однако конец нашего визита не мог его не обрадовать. Не знаю, к чему конкретно в таких случаях обязывали должность и этикет, но вредный старикашка разве что не вытолкал нас за дверь, а потом еще и хлопнул ею так, что распугал голубей, уже успевших загадить машине Кудеярова всю крышу.
В общем, из особняка мы, можно сказать, сбежали. Не то, чтобы с позором, но уж точно весьма поспешно. Ситуация вышла, мягко говоря, неловкая, и даже сейчас, на улице я бы предпочел отмолчаться. Но не вышло: стоило нам сделать несколько шагов, как Петропавловского, что называется, прорвало.
— Ну ты даешь брат! — выдохнул он, разворачиваясь на пятках. — Настоящую княжну…
— А ну цыц! — Я погрозил пальцем и на всякий случай даже оглянулся, выискивая в окнах на втором этаже сердитый взгляд. — Нечего тут… Молчи!
— Да как тут молчать⁈ — Петропавловский демонстративно зажал себе рот ладонями — но тут же снова принялся шипеть на всю улицу: — Как это ты так, Вовка? Ну она же титулованная, из князей, а ты мало того, что к ней вломился этим охламоном на руках, так еще и саму… любовь-морковь!
— Я тебе дам — морковь! — буркнул я. — Поехали уже.
— Да погоди ты… Расскажи хоть — чего там было? Это ж натуральная княжна — красивая, ладная, как куколка, воспитанная. Не то, что обычные девки. От нее, небось, и пахнет иначе — парфюмами французскими, или еще чем… — Петропавловский картинно втянул носом воздух. — Жуть как интересно — вдруг где чего у благородных иначе устроено… И как ты так ее захомутал? Скажи кому — не поверят!
— Вот ты и не говори. — Я без особого успеха попытался вырваться из крепкой хватки — и только протащил товарища пару шагов. — Да и не было, считай, ничего.
— Ага. Рассказывай, — подал голос до этого молчавший Фурсов. — От вашего «ничего» потолок ходуном ходил.
Мда. Неужели все действительно было настолько?.. Впрочем, ничего удивительного: под действием звериных сил ее сиятельство оказалась весьма темпераментной особой — и весьма… скажем так, громкой.
— Так, ну ладно. Хватит уже! — не выдержал я. — Полезайте в машину и пулей в «Медвежий угол» к Кудеярову. Расскажете, чего и почем… Только про княжну — ни слова, или языки пообрываю!
— Так точно, ваше превосходительство, — Петропавловский разочарованно вздохнул. — А ты сам-то куда собрался. Обратно за добавкой?
— Да если бы, — буркнул я. — У меня тут… встреча.
Похоже, кто-то — к примеру, тот же дворецкий — втихаря добрался до телефона и позвонил на Почтамтскую. Или его преподобие капеллан решил лично навестить Вяземскую и справиться о здоровье отца. А может, просто приглядывал за мной куда тщательнее, чем я думал.
Но уж чего здесь точно не могло быть, так это случайности или совпадения. И черная машина, которая как раз сворачивала на аллею с Каменноостровского, оказалась здесь не просто так. Дельвиг мог прислать за мной Захара по какому-нибудь срочному делу… нет, приехал сам — я почувствовал, как эфир подрагивает от присутствия сильного Владеющего.
Пришлось идти здороваться.
— Садись. Прокатимся.
Его преподобие, как и всегда, перешел сразу к делу. И я не стал ни спорить, ни даже задавать вопросов: в конце концов, перспектива выслушивать вопросы и болтовню товарищей мне сейчас казалась даже хуже очередного приключения, в которое я мог впутаться по милости Ордена Святого Георгия и его полномочного представителя.
— Доброе утро, гимназист. — Дельвиг вывернул руль, скосился на меня — и вдруг заулыбался. — Хорошо провел время?
Что?.. И он туда же⁈
— Что вы имеете в виду? — буркнул я.
— В сущности, ничего. Но если уж вы с товарищами в такой час оказались у дома ее сиятельства княжны — смею предположить, что и ночевал ты тоже здесь. — Дельвиг улыбнулся одними уголками рта. — Впрочем, неудивительно — вы определенно друг другу симпатичны. Если не самой первой встречи, то со второй уж точно.
— Я бы так не сказал. — Я сложил руки на груди и демонстративно отвернулся. — С чего вы взяли?
— Некоторые Владеющие умеют видеть чуть больше обычных людей. — Дельвиг говорил размеренно и даже чуть сонно, будто тема беседы на самом деле его ничуть не интересовала. — А уж мне как священнослужителю, и вовсе полагается быть знатоком человеческих душ.
— Только в мою не лезьте, — огрызнулся я. — Да и какое вам, в сущности, дело?
— Ну… допустим, я бы мог предупредить, что для юноши твоего возраста и положения связь с титулованной княжной никак не может остаться без последствий. Но это ты наверняка знаешь и сам. — Дельвиг, похоже, искренне веселился от происходящего. — И да, ты прав — меня твои личные дела действительно не касаются, никоим образом. Да и приехал я по совершенно другому делу.
Злость ушла. Похоже, его преподобие действительно и не думал меня уколоть — скорее просто зачем-то решил позубоскалить. Или даже проявил заботу: странно и неуклюже, зато вполне искренне. Может, он пока еще не перестал видеть во мне инструмент, который следовало непременно обратить на службу Ордену, стране и короне — и все же отношение как будто чуть изменилось.
Вряд ли капелланы вообще умеют заводить друзей — и церковный чин, и то, чем им приходится заниматься не слишком-то располагают к подобному. Поэтому все социальные нывыки Дельвига не то, чтобы хромали на обе ноги, но уж точно оставляли желать лучшего. И если так — самый невинный вопрос для него мог быть чуть ли не клятвой в вечной дружбе.
— И какое же у вас… то есть, у нас, — тут же поправился я, — сегодня дело? Геловани смог поймать таинственного похитителя из усадьбы?
— К сожалению, нет. — Дельвиг чуть развалился в водительском кресле. — Похититель, можно сказать, испарился — солдаты не смогли отыскать даже следов.
— А собаки? — на всякий случай уточнил я. — Или кто-нибудь из офицеров… или сам Геловани? Наверняка хоть у кого-то в роду есть Талант, который способен отыскать скрытое.
— Ни-че-го. — Для пущей убедительности Дельвиг отчеканил по слогам, будто забивая гвозди. — Ни отпечатков обуви, ни запахов, ни следов применения сил Владеющего — в общем, пусто.
— Печально. Но неудивительно. — Я проводил взглядом проплывший за стеклом справа огромный шестиколесный лимузин. — Тот, кто умеет создавать нитсшесты и убивать людей на расстоянии, наверняка так же хорош и в игре в прятки. И поймать такого будет непросто. Даже самому Геловани.
— А тебе? — Дельвиг прищурился и взглянул на меня поверх очков. — Если тебе попадет в руки еще одна такая штуковина — сможешь?
— Попробую. — Я пожал плечами. — Но, подозреваю, ее у вас пока нет. Поэтому я бы попробовал копнуть с другой стороны. Теперь у меня хотя бы есть список недоброжелателей его сиятельства князя Вяземского.
— Я смотрю, ты времени даром не терял, — усмехнулся Дельвиг. — Выкладывай.
Я выложил — все, что смог. Ее сиятельство делилась семейными тайнами чуть ли не в обнаженном виде, так что нюансы былых обид и споров княжеских родов отложились в памяти на тройку с минусом, но фамилии я назвал — все до единой. Впрочем, Дельвига мои достижения, похоже, не слишком-то впечатлили.
— Похвальное рвение. И достойная преданность делу, — без тени улыбки проговорил он, когда я закончил перечислять громкие титулы. — Но польза от всего этого, увы, сомнительная… Нет, гимназист, нашего злодея нужно искать по следам. А не лезть в это аристократическое болото.
— Это почему? — буркнул я.
— Завязнешь по самую шею. — Дельвиг улыбнулся. — Некоторые титулованные старики помнят обиды до времен самого Ивана Грозного. Древним родам всегда было, что делить — и, боюсь, всегда будет.
— И каждый успел поссориться с каждым? — Я привалился плечом к дверце. — Так, получается?
— Вроде того. Поссориться — и помириться тоже. — Дельвиг чуть замедлил ход и свернул на набережную. — Еще лет сто назад аристократы чуть ли не каждый день выясняли отношения схваткой Талантов. Или вели своих людей штурмовать соседскую усадьбу, поспорив из-за куска никому не нужного болота. Конечно, сейчас времена уже не те, но если мы начнем проверять все размолвки в высшем свете — этому не будет конца.
Я промолчал. Чутье подсказывало, что Дельвиг ошибается, и кровожадная полумертвая собака зарыта именно там, в ворохе старых обид и споров. Что злодей скрывается не в каком-нибудь черном замке где-то на краю света, а в Петербурге, прямо у нас под носом. Но и возразить мне было, в общем, нечего: вряд ли Вяземская могла знать, кто из недругов ее отца ограничится сердитой болтовней, а кто — начнет действовать. На проверку каждой фамилии ушли бы недели.
И не факт, что таинственный злоумышленник вообще окажется в списке.
— Значит, тупик? — Я в очередной раз взглянул сквозь стекло наружу. — И куда мы вообще едем? Явно не на Почтамтскую.
— Нет, не туда. — Дельвиг чуть сдвинул брови. — Тебя хотят видеть в Зимнем.

Глава 26

По дороге я даже успел подумать, что меня поведут во дворец на самый верх. В смысле, не на чердак, а куда-нибудь в залы для тайных встреч, где нас с Дельвигом уже ждут сильные мира сего. Члены Госсовета, многомудрые седовласые старцы рангом не ниже генерала или действительного статского советника. Армейские чины, градоначальник, всемогущий шеф «охранки», обер-прокурор Святейшего правительствующего синода… а может, даже кто-то из великих князей.
Или сам государь император!
От одной только мысли о подобной аудиенции поджилки не то, чтобы начинали трястись, и все же изрядно напоминали о себе. Особенно с учетом того, что мне уже приходилось встречаться с государем лично — там, в родном мире. И разговор оказался не из легких: царь Александр был человеком вдумчивым и уравновешенным, но тем страшнее оказывался его монарший гнев.
К счастью, тогда я имел изрядный чин, силы, которые наращивал столетиями, и привычное взрослое тело. И если даже мой венценосный визави и не запомнил имени, отчества и фамилии, он точно знал, что с человеком вроде меня придется считаться.
В отличие от гимназиста Володи Волкова.
Но реальность, впрочем, как и всегда, оказалась куда прозаичнее и ожиданий, и надежд, и опасений: когда Дельвиг проехал по Миллионной улице мимо Атлантов и свернул под арку между Зимним дворцом и Эрмитажным театром, я сообразил, что дорога внутрь для нас лежит уж точно не через парадную дверь. Часовой — рослый детина в форме гвардейского Преображенского полка — махнул рукой, пропуская машину, и на нас со всех сторон тут же навалился полумрак.
Утро выдалось солнечным, но света в крохотном дворике все равно не хватало. Как и места: машин было всего три штуки, зато таких, что Дельвигу пришлось изрядно постараться, втискивая свою сердитую повозку между здоровенных «гробов». Блестящих, черных, с имперскими орлами на дверцах и наверняка еще и бронированных по самую крышу. Похоже, неподалеку расположилась штаб-квартира дворцовой полиции… или чего-то вроде нее — не факт, что в моем мире эта контора вообще существовала.
Орден Святого Георгия расположился на Почтамтской улице, Третье отделение наверняка «осталось» на Фонтанке, но тяжелую атмосферу казенного дома я почувствовал сразу, а когда мы с Дельвигом вошли внутрь, она и вовсе навалилась со всех сторон.
И меня тут же захлестнули воспоминания. Кремль, Лубянка, Литейный проспект в Петербурге… Адрес здесь был другой, а вот ощущения — примерно те же самые. И не самые приятные, хоть в таких заведениях я куда чаще оказывался хозяином, чем бесправным гостем.
Ковры под ногами глушили стук ботинок, темные стены неторопливо надвигались и даже высокий потолок будто пытался опуститься прямо на макушку, с каждым шагом все сильнее поддавливая сверху. В таких местах все нарочно делается так, чтобы впервые оказавшийся здесь человек тут же почувствовал себя незначительным и уязвимым.
А когда Дельвиг распахнул дверь, и я увидел утопающий в полумраке кабинет, обстановка и вовсе стала какой-то жутковатой: плотно задернутые шторы, запах табака, широкий письменный стол, тусклая лампа на нем — единственный на все помещение источник света, да еще и прикрытый сверху плотным абажуром. И очертания фигуры в кресле — ну прямо как в голливудском фильме, когда на экране появляется то самое зловещее русское КГБ.
На мгновение проняло даже меня — и даже когда я кое-как разглядел хозяина кабинета, легче почти не стало.
— Доброго дня, ваше сиятельство. — Дельвиг легонько толкнул меня в спину и сам шагнул вперед, к стульям. — Вы просили…
— Да, конечно, конечно же. — Геловани нетерпеливо махнул рукой. — Вы ведь не будете возражать, если задам вашему… вашему протеже несколько вопросов.
— Подозреваю, для этого мы и здесь. — В голосе Дельвига промелькнуло едва заметное недовольство. — Хотя, признаться, я ожидал другого приема.
— Предосторожность никогда не бывает лишней. Особенно в такое время. Вам ли не знать, Антон Сергеевич. — Геловани указал рукой на стулья напротив. — Устраивайтесь поудобнее, судари. Впрочем, не думаю, что наша беседа займет так уж много времени.
Все это казалось скорее приглашением в гости, чем допросом, но опустившись в кресло я вдруг почувствовал себя нерадивым студентом, отданным на растерзание самому злобному преподавателю. Точнее, целой экзаменационной комиссии — Геловани был в кабинете не один.
Второй человек расположился на небольшом диване справа от окна. В самом темном углу — и, видимо, думал, что его не видно. В сущности, примерно так оно и было: лампа на столе давала лишь крохи света, и я не мог разглядеть черты лица даже звериным зрением.
Впрочем, мне вполне хватало и запаха.
— Владимир… Назовите ваше полное имя! — Геловани вдруг подался вперед, разве что не выпрыгнув из кресла. — И дату и место рождения!
— Волков Владимир Петрович, — ответил я. — Потомственный дворянин. Родился четырнадцатого января одна тысяча восемьсот девяносто второго года в городе Торопце Псковской губернии.
Я уже давно ожидал чего-то подобного, так что вызов на «беседу» к Геловани не стал сюрпризом… Как и методики: наброситься, испугать, пробежаться по самым обычным на первый взгляд вопросам и ждать любой неувязки. Поймать на лжи, высматривать заминки, следить за выражением лица, за руками… Будь на дворе уже тридцатые годы, его сиятельство наверняка принялся бы светить мне лампой в глаза. В лучших традициях застенков советских контор — так же грозно и неожиданно.
Но безрезультатно: у меня было достаточно времени не только целиком вызубрить биографию Володи Волкова, но и придумать к ней с полдюжины занимательных подробностей. Которые хоть как-то объясняли мои необычные умения — и заодно такие, чтобы их оказалось почти невозможно проверить. Впрочем, до них мы добрались не сразу: Геловани еще несколько минут «гонял» меня по тем вещам, которые наверняка уже и так знал — если не от Дельвига, то из документов гимназии.
Мать, отец, обстоятельства их гибели, ныне здравствующие родственники — тетка, дядя и две кузины. Школа в Пскове, переезд в столицу, уроки фехтования, охота… Я не прокололся нигде.
Наверное.
— Какова природа ваших способностей? — наконец, спросил Геловани. — Вы унаследовали Талант от отца или от матери?
— Подозреваю, от обоих, ваше сиятельство. — Я откинулся на спинку стула. — Природа мне неизвестна — в роду по обеим линиям не было сильных Владеющих… Во всяком случае из тех, о ком я знаю или хотя бы слышал.
— Хотите сказать — вы первый такой… самородок? — Геловани чуть подвинул лампу вперед. — Крепкий, подвижный — а заодно и наделенный умениями, о которых мне не приходилось даже слышать. Это что-то вроде Таланта целителя, верно?
— Может быть, — кивнул я. — Я не умею залечивать чужие раны, но сам выздоравливаю быстро. И меня немного учили ритуалам.
— Ритуалам? — Геловани едва слышно усмехнулся. — Вы имеете в виду магию, обряды или что-то в этом роде?
— Да… примерно. — Я на всякий случай изобразил неуверенную паузу. — Признаться, я и сам до недавних пор думал, что все это просто сказки и приговорки.
— Фольклор, — подал голос Дельвиг. — Впрочем, у меня не раз была возможность убедиться, что все эти, как вы изволите выразиться, обряды действительно работают.
— У меня и в мыслях не было сомневаться в ваших словах, Антон Сергеевич. И все же поверить не так уж просто. Даже с учетом того, что я видел собственными глазами… Впрочем, сейчас речь не об этом. — Геловани снова повернулся ко мне. — Кто вас учил, Владимир? Родители?
— Повивальная бабка. Арина Степановна Гусева. Его преподобие уже наверняка вам рассказывал. — Я взглянул на Дельвига. — В деревне некоторые называли ее знахаркой или ведьмой, хотя сама она никогда…
— Вы выросли в Торопце, насколько мне известно. Откуда же взялась деревня?
— Бабушку Ари… то есть, Арину Степановну привозили к матери в город, когда я родился, — ответил я. — Она жила одна, примерно в половине версты за Ново-Троицким.
— Жила? — тут же уточнил Геловани. — А где сейчас эта ваша… знахарка? Вы поддерживаете связь?
— Нет, ваше сиятельство. Арина Степановна умерла, когда мне было пятнадцать.
— Что ж… В таком случае, боюсь, мы уже никак не сможем побеседовать. Подозреваю, она могла бы многое рассказать о природе тех сил, с которыми нам пришлось столкнуться.
В голосе Геловани слышалось вполне искреннее сожаление. Впрочем, я так и не понял, о чем именно: то ли о кончине выдуманной мною многомудрой повивальной бабки, то ли о том, что его сиятельству так и не удалось подловить меня и скрутить в бараний рог.
— Не знаю, что там с Талантом и ритуалами, Антон Сергеевич, но ваш протеже весьма способный юноша. И отважный. — Геловани чуть подался вперед — так, что я, наконец, смог увидеть его лицо. — Немногие смогли бы выдержать такую беседу без переживаний или скандалов. А он будто из железа выкован, верно?
Я мысленно выругал себя. Похоже, перестарался: так уверенно на допросе во дворце мог бы держаться взрослый. Военный, матерый шпион, аристократ, за которым стоит влиятельный род. Или кто-нибудь из высших статских чинов — но уж точно не безусый гимназист… Впрочем, его сиятельству это почему-то понравилось: похоже, он больше не собирался меня мучить.
— Из железа? — усмехнулся Дельвиг. — Я бы сказал — из оружейной стали.
— Пожалуй… Вопросов больше нет — во всяком случае, у меня. — Геловани откинулся на спинку кресла и повернулся к человеку на диване. — Юноша весь ваш, Петр Николаевич.
— Наконец-то!
Вольский вскочил на ноги и шагнул к столу. Так проворно, что я даже не поленился изобразить сначала испуг, а потом удивление. Впрочем, эффект от «неожиданного» появления из темноты изрядно пострадал от неуклюжести: старик запнулся обо что-то на полу и с грохотом налетел боком на стол, едва не повалив лампу.
— Доброго дня, судари, — проговорил он, нависая надо мной. — Владимир, знаю, вы устали, и с моей стороны бестактно просить вас, моего спасителя о подобном… Но не будете ли вы любезны задержаться еще на несколько минут?
— Почему нет? — Я пожал плечами. — Мы ведь никуда не торопимся, верно?
— Замечательно, просто замечательно! — Вольский радостно хлопнул в ладоши. — Вы и представить себе не можете, с каким нетерпением я ждал нашей встречи.

Глава 27

Жизнерадостный энтузиазм Вольского казался в каком-то смысле очаровательном, но при этом и раздражал настолько, что я никак не мог понять, что испытывал в большей степени. Как бы то ни было, улыбчивый и неуклюжий старикашка-профессор выглядел куда менее угрожающим, чем Геловани.
Впрочем, на его вопросы мне тоже предстояло ответить — а они вполне могли оказаться позаковыристее предыдущих.
— Итак, приступим! — Вольский в предвкушении потер ладони и уселся прямо на край стола. — Но прежде мне хотелось бы извиниться перед вами, Владимир. И, конечно же, перед его преподобием Антоном Ивановичем.
— Интересно, за что? — усмехнулся Дельвиг. — Надеюсь, вы не собираетесь устраивать несчастному юноше еще один допрос с пристрастием?
— Нет-нет, что вы. — Вольский махнул рукой, хихикнул — и тут же нахмурился. — Я никогда не посмел бы докучать человеку, но если уж моя страсть и природное любопытство способны послужить государю и его…
— Ближе к делу, Петр Николаевич, — устало буркнул Геловани. — Полностью разделяю ваш интерес, но вряд ли Владимиру с Антоном Ивановичем захочется просидеть здесь до вечера.
— Да, конечно. Конечно же. Надеюсь, вы сможете простить мою назойливость. — Вольский склонил голову и легонько ударил себя кулаком в грудь. — В конце концов, не каждый же день видишь перед собой этакий… реликт.
— Реликт? — переспросил я.
— Да, друг мой. Вы — реликт! Один из немногих, возможно, даже последний в своем роде. Настоящий знахарь, волхв, колдун… или ведьмак — как вам больше нравится. — Вольский широко улыбнулся. — Пусть пока еще юный, но несомненно обладающий способностями, которые я лишь отчасти могу объяснить родовым Талантом.
— Не вы ли пару недель назад утверждали, что любые проявления так называемого колдовства — это не более, чем фольклор? — ядовито поинтересовался Геловани.
— Если так — я ошибался. И вряд ли ваше сиятельство станет спорить — раз уж перед нами сидит живое доказательство! — Вольский вытянул руку, указывая на меня. — Наследие тех времен, когда подобные Владимиру еще ходили по земле среди нас. Когда наши предки еще не утратили древние знания, которые передавали из поколения в поколение. До того, как способности Владеющих превратились то, что мы видим сегодня, а были истинным таинством, могуществом… Как знать — может, современные аристократы пользуются лишь крохам того, что умели их прадеды?
В целом его благородие профессор говорил истинную правду, но так, что даже у меня возникало ощущение, будто он несет полнейшую околесицу. То ли дело было в чрезмерной поэтичности речи, то ли в том, что Вольский совсем уж разошелся и с каждым мгновением все больше напоминал токующего глухаря: надулся, запрокинул голову и даже чуть прикрыл глаза, вещая все громче и громче.
— Петр Николаевич! — на этот раз не выдержал Дельвиг. — Ну право же — если у вас есть вопросы, то самое время…
— Не так уж много. — Вольский тряхнул головой, виновато посмотрел на меня и тут же подобрался: — В сущности, буквально несколько: скажите, Владимир, вы знаете тех, кто обладает Талантом и умениями, подобными вашим?
— Только ныне покойную Арину Степановну, — ответил я. — Конечно же, не считая бессчетного количества столичных гадалок и предсказателей.
— Чуть ли не каждый знаток трав и так называемой народной медицины приписывает себе колдовские способности. — Дельвиг поморщился. — Впрочем, если желаете, я мог бы даже назвать несколько имен — если вам будет угодно проверить…
— Нет, ни в коем случае! Может, кто-нибудь из вас, судари, и считает меня чересчур легковерным, — Вольский многозначительно взглянул на Геловани, — но я уж точно не собираюсь носиться по городу с подобной затеей. Проще отыскать иголку в стоге сена, чем встретить среди бездарей и шарлатанов истинный самородок, подобный нашему юному другу.
— Думаю, вы переоцениваете умения Владимира, — усмехнулся Геловани. — Хотя, не буду скрывать, без такого человека делать наше общее дело будет непросто. Почти невозможно.
— Полностью с вами согласен, Виктор Давидович. Полностью! Собственно, поэтому мне и не терпится узнать предел возможностей Владимира. — Вольский снова заулыбался и повернулся ко мне. — Вы ведь расскажете нам, не так ли?
Не знаю, чему я удивился больше: что Вольский не добрался до этого вопроса раньше — или что его не задал сам Геловани. Впрочем, даже такой ход вполне мог быть частью заранее придуманного плана. Сам старичок-профессор выглядел слишком уж наивным и неуклюжим для всяких хитростей, а вот хозяин темного кабинета в Зимнем дворце…
Прямо по классике: плохой городовой и хороший. Один запугивает и пытается сбить с толку, а второй оказывается добродушным валенком. И тот, кому посчастливилось отбиться от первого, на радостях выложит второму куда больше, чем собирался.
Не дождетесь, судари.
— Вероятно. — Я пожал плечами. — Что именно вас интересует, Петр Николаевич?
— Все! — с жаром воскликнул Вольский. — Что вы умеете? Как при этом работает родовой Талант? И как долго вас обучала ваша… Ирина Станиславовна — так, кажется?
— Арина Степановна. — Я картинно нахмурился и покачал головой. — Совсем недолго. Боюсь, вы будете разочарованы.
— Почему же?
— Я не имею ни малейшего представления, как работает мой Талант — просто повторяю кое-какие приемы, которые сумел запомнить. И их наберется совсем чуть-чуть — буквально дюжины полторы-две… Признаться, я не самый усердный ученик, хоть и всегда любил сказки про колдунов и все тому подобное. — Я попытался изобразить на лице что-то вроде чувства вины. — Могу заговорить кровь, если рана небольшая. Или снять порчу… Помочь отыскать пропажу — вещь или человека, такой ритуал тоже есть. Еще Арина Степановна говорила, как защищаться от зла, но вряд ли это…
— Можете показать⁈ — Вольский едва не подпрыгнул. — Ничего особенного — мне… то есть, нам вполне хватит самой маленькой демонстрации ваших сил. Что-нибудь несложное — к примеру, если я спрячу что-нибудь в этой самой комнате, а вы попробуете…
— Вы пришли сюда смотреть фокусы, Петр Николаевич? — Дельвиг уже даже не пытался скрывать раздражение. — Или вам почему-то недостаточно моего слова?
— Что вы, что вы, Антон Сергеевич! — Вольский замотал головой. — У меня и в мыслях не было… Но вы даже представить себе не можете, как бы я хотел увидеть нашего друга в деле. От этого ведь не будет никакого вреда, зато мы наверняка убедимся…
— Вред может быть, — буркнул я. — Арина Степановна всегда говорила, что не следует прибегать к ее знаниям без особой необходимости. Любое действие имеет свою цену, и такая сила не дается…
— Достаточно. Не будем превращать нашу встречу в балаган судари. В сущности, сейчас интересует только один вопрос. — Глаза Геловани недобро блеснули в полумраке. — Можете ли вы, Владимир, создать предмет, подобный тому, что мы видели в Парголовской мызе?
— Что?.. Нет, конечно же!
На этот раз мне даже не пришлось изображать возмущение — оно и так оказалось вполне искренним. Вряд ли его сиятельство всерьез подозревал меня в злодеяниях, но после нашей и без того сомнительной беседы вопрос прозвучал и вовсе… опасно.
Впрочем, куда больше смущало, что ответить на него честно я не смог бы даже при всем желании. Моих теоретических познаний и опыта вполне хватало разобраться в принципах «конструкции» нитсшеста. Я кое-что смыслил в обоих видах колдовства, которые использовали при его создании и при желании, но за сотни лет мне даже не приходило в голову попробовать соединить их вместе.
Мог бы я? Вероятно — провозившись с ритуалом месяца полтора-два.
Стал бы? Определенно нет.
А значит, таинственный маг был или покруче всех, кого я когда-либо знал, или уже давно не терзался ничем, хотя бы отдаленно напоминающим мораль.
И это не то, чтобы пугало — но все же изрядно нервировало.
— Я не знаю, как делается ваша… штуковина! — Я подался вперед и облокотился на стол. — Это колдовство опаснее и сложнее всего, что я я знаю и когда-либо видел… Мне было всего двенадцать лет. Кто в своем уме стал бы учить подобному ребенка?
— Может быть, ведьма? — Вольский нервно захихикал. — Говорят, они не могут умереть, пока не передадут кому-нибудь всю свою силу. И если уж в глухой деревне не нашлось девчонки с подходящими способностями — сойдет и мальчик из города, разве не так? Вполне возможно, когда уважаемая Ирина Семеновна, так сказать, отдала богу душу…
— Довольно, Петр Николаевич, — раздраженно бросил Геловани. — Я понимаю, что весь наш разговор с самого начала многим показался бы сущим безумием — но давайте хотя бы попытаемся окончательно не удариться в мракобесие. Вы — человек науки, и куда лучше любого здесь должны знать…
— Я знаю, что ничего не знаю! — Вольский вздернул подбородок и сложил руки на груди. — Так, кажется, говорил Сократ — вне всяких сомнений, величайший из античных мыслителей. И нам с вами, Виктор Давидович, следует уподобиться древнему мудрецу и, наконец, признать, что все наше образование и жизненный опыт не следует считать абсолютным знанием. И если уж даже наука более не способна служить единственным и верным мерилом истины, мы просто обязаны обратиться к…
— Хватит! Я не собираюсь дальше выслушивать всю эту чушь. — Дельвиг с грохотом отодвинул стул и поднялся. — Если ваше сиятельство не возражает — мы с Владимиром вас покинем. И немедленно.
Весьма своевременно. Не то, чтобы я успел всерьез забеспокоиться, но беседа определенно принимала все более и более опасный оборот — особенно с того момента, как к ней снова подключился Геловани. Сама по себе болтовня Вольского по большей части лишь сотрясала воздух, но вопрос про нитсшест определенно не был праздным. И если уж меня и правда в чем-то подозревают — впору начать продумывать план бегства.
Когда сроки поджимают, а высшие чины требуют результат немедленно, и можно лишиться не только погон статского советника, но и чего посерьезнее, сыскари порой не гнушаются даже самых сомнительных методов. И в моем родном мире и, похоже, в этом. В конце концов, виноватого в страшных преступлениях против столичной знати можно не искать, а просто назначить из числа подходящих кандидатур.
И тем проще, если вариант всего один.
— Не возражаю. И приношу свои извинения — Петр Николаевич порой бывает чересчур усердным, пытаясь мне помочь. — Геловани устало потер глаза. — И все же я настоятельно прошу Владимира не покидать город… Думаю, мы скоро увидимся.

Глава 28

После темного и тесного кабинета Геловани даже двор с автомобилями показался просторным, а июньский полдень — достаточно свежим, чтобы по спине даже под курткой пробежал холодок. Похоже, за время беседы я успел изрядно взмокнуть. За сотни лет жизни в том мире мне случалось попадать в заведения и посерьезнее, но для Володи Волкова такие приключения определенно оказались в новинку — и тело реагировало само, с каждым каверзным вопросом все больше настраиваясь на режим «бей или беги».
К счастью, ни бить, ни бежать мне все-таки не пришлось, хоть его сиятельство и умел нагнетать ту еще обстановочку. Да и Вольский почти не отставал: то ли работал по заранее заготовленному Геловани сценарию, то ли без всякого стеснения шпарил отсебятину.
Пожалуй, скорее второе: кое-где его благородие профессор попадал, что называется, в яблочко, но по большей части все-таки оперировал сказками и легендами — в общем, вымыслом, в котором от реальных событий многовековой давности к нашему времени осталось очень и очень немного.
Чего только стоила его «версия» про ведьму, которая не может умереть прежде, чем передаст свою колдовскую силу ученице… ну, или ученику — по словам Вольского. Такая байка действительно существовала. Даже в моем старом мире вплоть до двадцать первого века включительно — но никакого отношения к реальности, конечно же, не имела: сила — понятие исключительно индивидуальное, и оставить в наследство можно разве что опыт.
Впрочем, крохотное зернышко правды все-таки имелось: юным ведьмам действительно приходилось оставаться в тени своих покровительниц до самой смерти последних. Колдуньи — особенно те, что промышляли исключительно шарлатанством и обманом — не терпели конкуренции. Наличие ученицы, этакой девочки на побегушках, особенно молоденькой и смазливой, изрядно подкрепляло статус, но делиться реальными знаниями, клиентами и доходом старушки уж точно не спешили.
Впрочем, начинающие ведьмочки уступали им разве что в опыте, а коварством порою даже превосходили. В ход шло все подряд: доносы, яды, кинжал… Иногда даже самая обычная физическая сила: одну мою старую знакомую ученица прямо в постели удавила подушкой.
В общем, пожилые ведьмы отправлялись на тот, и их место занимали молодые и бойкие. Как знать — может, именно они и придумали жутковатую сказку о наследовании колдовской силы — в том виде, в котором она дожила и до нынешних времен.
Но Вольский вряд ли был в курсе таких нюансов — и просто пересказывал то, что где-то услышал или прочитал. И вся его осведомленность в области ритуалов и тайного знания оказалась… пожалуй, изрядно переоценена. Не знаю, зачем он вообще понадобился Геловани. Или тому, кто решил подключить к серьезному расследованию человека из гражданских.
Впрочем, я и сам не носил никакого чина — однако тоже уже успел увязнуть в этой истории по самые уши.
— Уф-ф-ф. Ччто это вообще было? — проворчал я, рукавом вытирая пот со лба. — Могли бы и предупредить, ваше преподобие.
— Нет. Не мог. — В голосе Дельвига послышались виноватые нотки. — Если тебе тебе интересно — я и сам не ожидал подобного.
— Охотно верю. В каком-то смысле ваши… ваши друзья пытали нас обоих. — Я уселся на крыло автомобиля. — А уж Геловани явно не из тех, кто привык просить о встрече больше одного раза.
— Верно, — буркнул Дельвиг. — Но я все-таки должен перед тобой извиниться, гимназист. В конце концов, никто не заставлял меня рассказывать вообще хоть что-то. Особенно про то, как ты спас Захара и его сиятельство князя Вяземского.
Его преподобие действительно выглядел… нет, не то, чтобы виноватым, напуганным или даже всерьез опечаленным, но визит во дворец ему уж точно не показался леденцом. Дельвигу наверняка случалось бывать в тех еще переделках, однако допрос в тайной полиции в их число явно не входил: георгиевские капелланы вряд ли отчитывались перед сыскарями — да и те наверняка предпочитали работать сами по себе и лишний раз не связывались с Орденом.
До недавнего времени.
— Такое шило в мешке не утаишь. — Я пожал плечами. — Рано или поздно его сиятельство все равно бы узнал — и тогда вам пришлось бы заодно ответить и за свое молчание.
— Уж поверь, гимназист, я не из тех, кто начинает болтать из каких-то там опасений, — отозвался Дельвиг. — И тем более не из тех, кто болтает просто так. Но иногда приходится делиться — хотя бы для того, чтобы получить хоть что-то взамен.
— Понимаю. — Я кивнул и постучал пальцами по капоту машины. — Другое ведомство. Ордену не справиться со всем этим без помощи тайного сыска, и вам пришлось…
— Мне пришлось, да. Признаться, я едва ли имею хоть какое-то представление о том, как искать людей, а не тварей из Прорывов. И вряд ли хоть кому-то из капелланов приходилось работать с полицией. — Дельвиг нервно усмехнулся. — Городовые не в счет, конечно же.
— Если честно, меня сейчас куда больше интересует, чего от нас хотел Геловани. — Я поднялся на ноги и одернул куртку. — Меня в чем-то подозревают? Или хотят… завербовать?
— Нет. И нет — не хотят… наверное. Во всяком случае, никто не сможет тебя делать хоть что-то без собственного желания: ты почти совершеннолетний и к тому же дворянин. — Дельвиг шагнул к машине и взялся за ручку на дверце. — Но я бы на твоем месте не расслаблялся: дело весьма серьезное. И, судя по всему, еще и политическое.
Его преподобие скрылся в кабине, и мне оставалось только последовать за ним. Не знаю, куда он собирался ехать после Зимнего, но я не имел ничего против любого маршрута — лишь бы поскорее убраться отсюда.
Машина сердито чихнула мотором и покатилась к воротам. Медленно, но без привычной тяжеловесной вальяжности — наоборот, как-то дергано и суетливо, будто Дельвиг почему-то разучился водить. И не просто уезжал, а пытался поскорее удрать подальше.
Может, и правильно.
— Политическое? — переспросил я, устраиваясь на сиденье поудобнее. — Почему?
— Я не верю в совпадения, гимназист. — Дельвиг махнул рукой гвардейцу и придавил газ. — Слишком уж много власть имущих в столице скончались за последние полтора-два года. И при весьма загадочных обстоятельствах.
— Как раз с тех самым пор, как снова появились Прорывы. — Я вспомнил разговор с дядькой Степаном в свой первый день в этом мире. — Примерно.
— Вроде того, — кивнул Дельвиг. — Хотя уж этого добра хватало и раньше, особенно лет двести с чем-то назад. Орден Святого Георгия был создан еще при Петре Великом. Государь был любителем всего западного — поэтому и позаимствовал у Европы саму идею… В каком-то смысле нас можно считать рыцарями.
— И заодно монахами? — улыбнулся я. — Как тамплиеров?
— Нет. Да будет тебе известно, гимназист, должность капеллана соответствует церковному сану иерея. — Дельвиг язвительно оскалился. — Который, в свою очередь, относится к белому духовенству.
— Но жениться иерей не может. — Я зачем-то решил поспорить. — Конечно, если вы уже не…
— Нет. И желанием не горю.
То ли я наступил его преподобию на больную мозоль, то ли он в принципе не слишком-то любил разговоры на подобную тему, в машине повисла тишина. Неловкое молчание продолжалось пару минут, и я не слишком-то представлял, как его прервать — да и стоит ли вообще.
Но, к счастью, Дельвиг оказался не из обидчивых.
— Мои семейные дела, гимназист, как, впрочем, и твои, к делу не относятся, — продолжил он. — Пока Виктор Давидович и Петр Николаевич выдавливали из тебя все соки, у меня было время немного поразмыслить над именами, которые называла ее сиятельство княжна.
— И-и-и?.. — выжидательно протянул я. — Какие-нибудь выводы, ваше преподобие?
— И снова нет. Совершенно никаких. — Дельвиг чуть опустил голову и недовольно поморщился. — Хотя поначалу мысли все-таки были.
— Какие?
— Среди недругов рода Вяземских изрядного количество… скажем так, весьма консервативных стариков. Многие из них во всеуслышание объявляли себя самыми преданными сторонниками и чуть ли не лучшими друзьями государя императора, а также яростными ревнителями исконного уклада, традиций и самодержавия. — Дельвиг усмехнулся и убрал одну руку с руля. — Хотя на деле их вряд ли интересует что-то кроме сохранения собственных привилегий, которые существуют дольше, чем правящая династия.
— Понял… А что насчет убитых, ваше преподобие? — Я на всякий случай понизил голос, будто кто-то мог нас подслушать. — Кто они?
— Кто угодно. Будь среди них одни лишь сторонники модного европейского парламентаризма — ответ буквально лежал бы на поверхности, — отозвался Дельвиг. — Так что вряд ли эти события можно объяснить очередной грызней за власть и положение при дворе. Все куда сложнее — видимо, поэтому тайная полиция и зашла в тупик.
— И все же вы считаете, что дело в политике.
— Как знать — может, и нет. — Дельвиг крутанул руль. — Странные смерти случались и с теми самыми консервативными старцами… Вспомнить хотя бы покушение на семью князя Юсупова. А Вяземские, обычно младшие дети князя — напротив, все до единого сторонники либеральных идей.
— Да? Что-то не заметил, — ехидно отозвался я. — Ее сиятельство княжна не слишком-то похожа на ту, кто спешит избавиться от привилегий титулованного сословия. Хоть и лечит в больнице и рабочих, и крестьян, и…
— Не путай парламентаризм с народовластием, гимназист. И вообще — лучше поменьше болтай на такие темы. Это небезопасно. — Дельвиг чуть сдвинул брови и посмотрел на меня поверх очков. — И вообще — не наше с тобой дело решать, кто прав, а кто нет. Будем искать злодея, кем бы он ни был.
Я молча кивнул. Может, его преподобие и рановато списал со счетов политические мотивы загадочного колдуна, который изрядно проредил поголовье титулованных аристократов в столице, но в одном он точно был прав: вся эта возня и бодания между консерваторами и либералами нас не касается. И если уж я как-то обходил стороной обоих в моем старом мира на протяжении чуть ли не столетий — как-нибудь справлюсь и здесь.
У незримого врага есть вполне конкретные методы — и по ним его можно вычислить и поймать, пусть это и займет какое-то время. Есть вполне конкретные жертвы, которые он выбирал по определенным признакам… или вообще без всякой логики, если уж ее величеству судьбе вдруг захотелось столкнуть меня с магически одаренным психопатом и серийным убийцей.
А значит, есть работа — и ею-то я и займусь.

Глава 29

— Проходите, Владимир Петрович. Его сиятельство вас примет.
Мне даже не пришлось долго уговаривать. То ли моего визита по каким-то причинам уже ждали, то ли попасть на аудиенцию к главе рода Вяземских на самом деле было не так уж и сложно. Дворецкий — чуть ли не копия того, что встречал меня в особняке на Каменноостровском — изобразил поклон и развернулся к лестнице, указывая дорогу.
Без музыки и толпы гостей дворец казался еще больше — и еще роскошнее. Я на мгновение почувствовал себя чуть ли не в музее, и даже собственные шаги вдруг показались слишком громкими. Обитель рода Вяземских изрядно поддавливала золоченой тяжеловесной монументальностью — видимо, не слишком-то обрадовалась незваному гостю.
Как и сам князь. Его сиятельство встретил меня в полном соответствии с этикетом: отправил дворецкого, велел угостить кофе и мариновал ожиданием в гостиной не дольше четверти часа. Видимо, именно столько ему понадобилось, чтобы хоть как-то привести себя в порядок, надеть положенный для таких случаев костюм и переместиться в кабинет. Вероятно, что-то из этого даже пришлось делать в спешке, так что уважение моей скромной персоне досталось в полном объеме.
Уважение — но уж точно не радость. Когда за моей спиной закрылась дверь, я вдруг почувствовал холод. И не метафорический, а самый что ни на есть натуральный: камень и мрамор дворца еще не успели полноценно прогреться под летним солнцем, и во всем дворце было не слишком жарко, но температура в кабинете Вяземского оказалась ниже на два-три градуса — а может, и на все пять. То ли его сиятельство нервничал и ненароком хапнул из пространства вокруг слишком много энергии, заряжая Талант, то ли специально давал понять, что воспринимает мой визит в такую рань чуть ли как оскорбление.
Впрочем, я и сам был не в восторге.
— Доброе утро, Владимир Петрович. Могу я полюбопытствовать, что привело вас ко мне? — Вяземский демонстративно покосился на часы на стене. — Да еще и в столь ранний час?
— Прошу извинить меня за бесцеремонность, ваше сиятельство. — Я изобразил легкий поклон. — Но, к сожалению мое дело не терпит никакого промедления: не далее, как вчера вечером его благородие барон Михаил Тимофеевич Грозин прислал мне своего секунданта.
— Вот как?..
Вяземский явно не слишком-то удивился. Вызов на дуэль не стал для него неожиданностью — впрочем, как и для меня самого. Я ожидал чего-то подобного раньше на неделю или даже больше — возможно, прямо в день бала в этом самом дворце. Даже если никто не донес Грозину, что я изволил заночевать у его так называемой невесты, поводов оскорбиться и так было предостаточно. А уж причина появилась и того раньше — в тот самый день, как мы с Кудеяровыми сожгли «Каторгу» и присвоили воровской общак.
Видимо, его благородие устал от попыток отделаться от меня чужими руками — и решил действовать лично.
— Да уж… Новость действительно неприятная. — Вяземский нахмурился и покачал головой. — Его благородие отличный стрелок и фехтовальщик. И, насколько мне приходилось слышать, имеет репутацию бретера.
— Насколько приходилось слышать? — усмехнулся я. — Вот уж не думал, что ваше сиятельство так плохо знает своего будущего зятя.
Укол оказался неожиданным и явно угодил в мягкое место: Вяземский снова нахмурился, поджал губы и недовольно засопел — но все-таки держал себя в руках.
— При всем уважении — дела моей семьи вас не касаются, Владимир Петрович. Никоим образом, — проворчал он. — Признаться, я никак не могу понять, зачем вы вообще решили сообщить мне, что его благородие барон изволит требовать сатисфакции.
— В таком случае, позвольте объяснить. — Я шагнул вперед. — Я здесь, чтобы просить вас быть моим секундантом.
На этот раз Вяземского проняло по полной. Так, что я на мгновение даже ощутил что-то похожее на веселье, хоть беседа к тому и не располагала совершенно. Слишком уж потешно выглядело удивление на лице старого князя: глаза за стеклами очков увеличились примерно вдвое, лоб тут же заблестел от выступившей испарины, в крупные уши с мясистыми мочками синхронно встрепенулись и подались чуть назад и вверх.
— Господь милосердный… — пробормотал Вяземский. — Нет, Владимир Петрович. Решительно нет. То, о чем вы просите, совершенно невозможно! Я понимаю, что обязан вам, возможно, обязан самой жизнью, но такое…
— Поверьте, у меня и в мыслях нет требовать подобной услуги. Тем более от человека вашего положения… Даже если вы сами признаете, что я имею на то право. — Я склонил голову, старательно изображая смирение. — Я могу лишь просить о такой милости. И прошу лишь потому, что мне больше не к кому обратиться. Большинство моих друзей и знакомцев достойнейшие люди, но не благородного происхождения. А значит, ни один из них не сможет мне помочь.
— Ни один… — задумчиво повторил Вяземский. — А как же?..
— Я никак не могу просить Антона Сергеевича. Сан священнослужителя едва ли позволит его преподобию участвовать в дуэли — даже в качестве секунданта. — Я развел руками. — И уж тем более мне не стоит даже говорить о подобном человеку из тайного сыска. Боюсь, для него долг перед государем окажется выше нашей дружбы — и тогда он непременно донесет.
— Это… вероятно. Дуэли запрещены императорским указом еще при Петре Великом. — Вяземский чуть приспустил очки и потер переносицу. — Вижу, вы в безвыходном положении, Владимир Петрович. Но поймите и меня тоже! Я уже старый человек, и едва ли…
— Как глава рода, вы можете передать мою просьбу другому человеку — пусть даже мы с ним и вовсе не знакомы лично. — Я сделал еще пару шагов вперед. — К примеру, одному из сыновей или племянников. Или…
— Этого я не сделаю.
Вяземский в очередной раз попытался изобразить непреклонность, но голос предательски дрогнул. Князю наверняка приходилось вести беседы и посерьезнее этой, а его опыт словесных баталий насчитывал десятилетия, и все же я смог нащупать слабое место: видимо, старик тревожился за семью куда больше, чем за собственное благополучие и репутацию.
Хорошо… Для меня — легче будет продавить до нужного результата.
— Вы не знаете, о чем просите, Владимир Петрович. — Вяземский нахохлился и чуть втянул голову в плечи, будто ему вдруг стало холодно в собственном кабинете. — Я был в некотором роде… был дружен с отцом его благородия барона, да и с ним самим предпочитаю оставаться в…
— Тем лучше, ваше сиятельство, — улыбнулся я. — Тогда, возможно, у вас даже получится отговорить его от дуэли. А это, если мне не изменяет память — первейшая и самая главная обязанность секунданта. Барон наверняка послушает друга своего отца. Признаться у меня нет никакого желания ни убивать или калечить другого человека, ни погибать самому. И если вы сможете…
— Едва ли, друг мой. — Вяземский вздохнул, откинулся на спинку кресла, будто ему вдруг стало тяжело сидеть ровно, и сложил руки на груди. — У Михаила Тимофеевича крутой нрав, и он не из тех, кто прощает обиды — даже надуманные. Боюсь, дуэль неминуемо состоится… Конечно же, если вы не откажетесь.
— Не откажусь. Может, отец не оставил мне громкого титула, но честь у Волковых все-таки есть. — Мне даже не пришлось стараться, чтобы изобразить обиду. — Прошу, Петр Андреевич. В конце концов, вы целитель. Если что-то случится с одним из нас — ваш Талант спасет одну жизнь — а может и две!
— Целители не всемогущи, — вздохнул Вяземский. — А на дуэлях порой бывает всякое.
— Это мне известно. — Я подошел еще ближе и оперся ладонями на стол. — Однако боюсь я совсем другого: если Грозин победит, и я погибну — это останется в тайне. Но если удача все-таки решит улыбнется мне — можете не сомневаться, ваше сиятельство, об этом тут же узнает государь! Кто-нибудь непременно пожелает донести или…
— Уж поверьте — я этого не допущу, — буркнул Вяземский — и тут же поправился: — То есть, не допустил бы, если уж мне бы пришлось стать секундантом на дуэли.
— Поэтому вы мне и нужны. — Я подался вперед, нависая над князем. — Ваш авторитет станет надежным щитом при любом раскладе. Это все, о чем я могу вас просить — остальное предоставьте мне.
Вяземский не ответил, но я почувствовал, что последние мои слова попали точно в цель. По неизвестной мне причине его сиятельство… нет, может, и не боялся какого-то там барона, но определенно не слишком-то спешил испортить с ним отношения. Однако при этом и не имел ничего против, если я вдруг ненароком проделаю во лбу Грозина аккуратную круглую дырку.
И в этом наши желания уж точно совпадали: мы оба не отказались бы видеть его благородие мертвым.
— Вашей смелости можно только позавидовать. Уж поверьте, многие скорее бы предпочли бежать из Петербурга, чем встретиться с бароном на дуэли. — Вяземский сцепил пальцы в замок и хрустнул костяшками. — Но есть ли хоть какая-то надежда, что вы уцелеете?
— Есть, ваше сиятельство, — ответил я. — Мне прекрасно известна и репутация его благородия, и слухи о его умениях. Но я и сам кое-что смыслю в стрельбе. И более того — намерен победить.
Видимо, моя речь оказалась достаточно убедительной: Вяземский едва заметно улыбнулся, выдохнул и опустил плечи, будто только сейчас скинул с них тяжелый груз.
— Что ж… Если так — я просто обязан согласится, — тихо произнес он. — Вы отважный и порядочный человек, Владимир Петрович, и слишком много сделали для моей семьи, чтобы я посмел ответить черной неблагодарностью. Можете не беспокоиться — я сегодня же встречусь с секундантом барона, и мы обсудим условия дуэли.
— Благодарю, ваше сиятельство. — Я приложил руку к груди и склонил голову. — Надеюсь, удача будет на моей стороне.
— Я тоже, друг мой, — кивнул Вяземский. — Но удача — весьма ветреная дама, и с вашей стороны было бы неразумно полагаться лишь на нее. Я предоставлю дуэльное оружие — конечно же, если у вас нет своего собственного. А заодно попрошу моего дворецкого немного попрактиковаться с вами в стрельбе… Скажите, вам приходилось иметь дело со старинными капсюльными пистолетами?
— О да, ваше сиятельство, — усмехнулся я. — Определенно, я в этом кое-что смыслю.

Глава 30

— Сабли? Они там что, с ума посходили⁈
Когда дед Федор гневался, тревожился или бывал расстроен, об этом очень быстро узнавали все окружающие. И не только рядом, но и чуть ли не во всем околотке. И сейчас этим самым окружающим пришлось несладко: для такого зычного рева даже в изрядных размеров автомобиле все-таки оказалось тесновато. Звякнули стекла, затрепетали дверцы, постукивая замками, вздрогнуло сиденье и даже крыша едва слышно отозвалась глухим стоном, будто на мгновение испугавшись, что рассерженный сибирский медведь полезет наружу, разрывая ни в чем не повинный металл.
— Федор! Ну твою ж матушку… — Кудеяров демонстративно поковырялся в ухе пальцем. — Чего орешь? Так и оглохнуть недолго!
— Да как тут молчать, Фома? Как молчать? Вот те кресте — эти пни титулованные нам Володьку натурально извести задумали!
Петропавловский повернулся с водительского сиденья и молча покачал головой, всем видом давая понять, что он с дедом Федором согласен полностью: да, титулованные пни, да, извести — и не кого-нибудь, а меня. Задумали вероломно, тайком, не иначе как вступив в бессовестный аристократический сговор.
Вполне возможно, так оно и было: даже Вяземский не спешил докладывать о ходе встреч и споров со стороной Грозина и, фактически, поставил меня перед фактом вчера вечером. Не знаю, с какими именно аргументами ему пришлось согласиться, и какие преференции удалось выбить в ответ — если вообще удалось — но вместо традиционных дуэльных пистолетов или куда менее популярных в начале двадцатого века шпаг их сиятельства секунданты выбрали для нашей с бароном встречи совсем уж редкость — сабли.
А это могло значить только одно: Грозин планировал не просто укрепить репутацию забияки и бретера или защитить поруганную бессовестным гимназистом честь не-совсем-невесты, а непременно отправить меня на тот свет. Дуэли до обязательной смерти одного из поединщиков в столице уже давно не практиковались, так что его благородию пришлось выкручиваться. Он наверняка уже успел навести нужные справки и сообразил, что на пистолетах наши шансы будут примерно равны — и определенно не хотел рисковать получить пулю в лоб.
Мода полноценно учиться фехтованию среди титулованной столичной аристократии понемногу уходила в прошлое, так что у Грозина были все основания полагать, что клинком я владею ничуть не лучше него. Относительно безопасно — но вряд ли эффективно: укол шпаги, особенно в присутствии сильного и опытного целителя, вряд ли приведет к летальному исходу, даже если угодит куда-нибудь в область сердца.
Оставалась сабля. Увесистая железка с острой режущей кромкой убедительна даже не в самых умелых руках. И один единственный могучий удар вполне может отделить голову от шеи или рассечь тело от ключицы до середины груди — а то и дальше. В старом мире мне приходилось встречать умельцев, способных и вовсе разрубить человека надвое.
А такое не лечится — ни моим Талантом, ни способностями даже самого крутого из местных Владеющих-целителей.
Вряд ли Грозин имел глупость относить себя к мастерам боя на саблях — скорее сделал ставку на Талант и сверхчеловеческую силу. Дуэльный кодекс не даст ни одному из нас добить раненого или нанести несколько тяжелых ран, но это и нужно: в нужный момент поединок поединок вполне реально закончить жестко, быстро и кроваво. А смерть противника списать на трагическую случайность — что, конечно же, при необходимости подтвердят и секунданты, и прочие свидетели, если таковые найдутся.
Не самый плохой план — особенно если всерьез считаешь себя сильнее и крепче того, с кем собираешься драться. На месте Грозина я, пожалуй, действовал бы примерно так же: отказался от пистолетов или шпаг, раздобыл клинки поострее и поувесистее, чтобы как можно сильнее замедлить худосочного и подвижного врага — и победил.
Но перед этим, конечно же, озадачил бы секунданта продавить выгодные условия.
На которые Вяземский почему-то согласился, хотя наверняка не хуже меня просчитал, какие шансы будут у юного гимназисты против взрослого и крупного мужчины. И вывод напрашивался весьма прискорбный: то ли его сиятельство и правда втихаря заключил с Грозиным сделку, то ли просто взялся за обязанности секунданта без должного старания, спустя рукава.
Или вовсе решил занял нейтральную позицию, пытаясь в грядущем противостоянии изобразить из себя казино — то самое, которое, как известно, всегда выигрывает. В самом деле: при таком раскладе Вяземский почти ничего не теряет и наверняка сможет извлечь пользу из любого исхода. Если Грозин убьет меня, договориться с ним не составит никакого труда — даже наоборот, можно будет сослаться на выгодные условия дуэли и заодно помочь втихаря прикопать незадачливого гимназиста. А если выиграю я — его сиятельство избавится от самоназванного зятя и всех связанных с ним неприятностей.
Сплошная выгода. В сущности, единственный вариант, при котором Вяземский окажется в неудобном положении — если каким-то чудом уцелеем мы оба. Но с учетом выбранного оружия, физической силы и настроя Грозина вероятность такого исхода… скажем так, невелика. Дед Федор все-таки не ошибся: мир титулованных аристократов явно не обрадовался появлению талантливого выскочки и уже примеривался, как именно меня следует сожрать.
Подавится.
— Приехали. — Петропавловский свернул на обочину и остановился. — Удачи тебе, что ли.
— Удачи, — эхом повторил Фурсов.
— Только на нее теперь и надежда, — вздохнул дед Федор. — Говорил я, не надо с Грозиным шутки шутить, а ты… Да чего уж теперь.
— С богом. — Кудеяров хлопнул меня по плечу. — И чтобы живой вернулся! Давай, Владимир, задай жару его благородию.
Я кивнул и молча выбрался из машины. Не то, чтобы мои спутники прямо уж нагнетали уныние, но некоторые их слова годились скорее для проводов в последний путь, чем для напутствия. Так что я на мгновение даже ощутил что-то похожее на облегчение, оставшись наедине с собой.
Впрочем, ненадолго — пешком мне предстояло пройти не больше сотни метров. Прямо к берегу, туда, где уже ожидали Грозин, секунданты и доктор: я разглядел на фоне искрящегося залива четыре фигуры и пару автомобилей чуть в стороне. И все: прочих сопровождающих следовало оставить у дороги или даже дальше, чтобы никто из непосредственных участников дуэльной процедуры не заподозрил меня в какой-нибудь хитрости и не посчитал себя оскорбленным.
Со стороны дороги песок немного мешал идти, норовя забраться в ботинки, но в целом место для дуэли выглядело удачным. Наверняка его выбирал сам Грозин — его благородию уже не раз приходилось выяснять отношения с недругами подобным образом. Возможно, прямо здесь: на берегу Финского залива, примерно в полусотнях километров от Петербурга за городком, который примерно через полвека переименуют в Зеленогорск. Тихо, просторно и достаточно далеко от человеческих глаз и уж тем более от полиции.
В самый раз чтобы отправить кого-нибудь на тот свет.
— Доброго утра. И прошу меня извинить, милостивые судари. — Я склонил голову, приветствуя остальных. — Надеюсь, я не слишком опечалил вас опозданием. Увы, места не близкие, и дорога заняла чуть дольше, чем я думал.
Грозин ни удостоил меня ответом, только посмотрел исподлобья. Тяжеловесно, мрачно и недобро — наверное, это должно было меня напугать. Вяземский коротко кивнул, но подходить не спешил: видимо, даже проявления самой обычной любезности были не в интересах его сиятельство.
Ну и ладно. Не очень то и хотелось.
Самым дружелюбным, как ни странно, оказался секундант барона: невысокий чернявый мужчина лет тридцати, то ли граф, то ли князь — я так и не запомнил ни титула, ни фамилии — тут же направился ко мне. И даже пожал руку.
— Доброе утро, Владимир Петрович. — Секундант оглянулся назад. — Мы ведь все готовы, ведь так?
— Готов, — буркнул Грозин.
— В таком случае, я, как самый старший среди нас всех и доверенное лицо господина Волкова, обязан напомнить, что первейшей обязанностью дворянина является служение стране и короне, а любая дуэль, пусть даже необходимая для защиты чести и достоинства нарушает волю и прямое указание государя императора.
Вяземский говорил негромко и с явной ленцой, чуть растягивая слова. Будто нисколько не сомневался в бесполезности положенной в подобных случаях речи. Его ничуть не беспокоили ни долг перед короной, ни монарший гнев, ни чья-либо участь — кроме разве что своей собственной.
— И поэтому я, — продолжил он, — в соответствии с обычаями и дуэльным кодексом, принятым всем дворянским сословием, прежде, чем мы начнем, должен еще раз предложить вам, милостивые судари, примириться и…
— Много чести, — буркнул Грозин. — Довольно болтовни, ваше сиятельство — перейдем к делу!
— Ну… лично я не имею ничего против отмены дуэли. — Я пожал плечами. — У меня нет ни малейшего желания убивать или быть убитым самому. И если уж Михаил Тимофеевич вдруг пожелает отказаться от своих обид и требований… впрочем, едва ли. Боюсь, примирение невозможно, судари.
— Что ж. В таком случае — извольте приготовиться к поединку. Напоминаю, что с самого его начала и до конца вы оба должны придерживаться следующих правил: не наносить ударов противнику, если он обезоружен или лежит на земле, не захватывать руку с оружием или тело, а также…
Вяземский продолжал говорить мерно, неторопливо и без тени эмоций, будто зачитывал текст по бумаге. Впрочем, какая разница? Все эти разговоры являлись не более чем формальностью, и я ничуть не сомневался, что стоит мне упасть или ненароком остаться без сабли — Грозин не преминет использовать такой подарок судьбы и зарубит меня насмерть, ударив столько раз, сколько потребуется.
И вряд ли хоть кто-то из присутствующих попытается его остановить.
— Снимите верхнюю одежду, Владимир Петрович. — Секундант Грозина шагнул ко мне. — Я должен убедиться, что вы не носите кольчуги или чего-то, что сможет защитить вас от удара или укола.
— Как пожелаете. — Я сбросил куртку прямо на песок и расстегнул ворот рубахи, демонстрируя, что под ней ничего нет. — Прошу вас, сударь.
Вяземский ничем подобным не озаботился. Впрочем, в том не было никакой надобности: Грозин не только избавился от пиджака, но и вовсе заголился по пояс и теперь нетерпеливо прогуливался из стороны в сторону, поигрывал мышцами, выпячивая широкую заросшую рыжеватым волосом грудь, да и в целом всячески изображал бесстрашие и пренебрежение к моей персоне.
Видимо, все еще надеялся меня напугать.
— Прошу к оружию, судари. — Вяземский поднял с песка длинный и узкий деревянный ящик. — По правилам Владимир Петрович выбирает первым.

Глава 31

Сабли в ящике выглядели совершенно одинаково. Видимо, дуэльная пара — на вид самые обычные пехотные офицерские «селедки», которые почти не менялись с первой четверти девятнадцатого столетия: тот же слегка изогнутый клинок в восемьдесят сантиметров длиной и незамысловатая форма гарды — разве что украшено все побогаче.
Не самое плохое оружие. Таким хотя бы можно полноценно фехтовать: блокировать удары и даже колоть. В отличие от кавалерийской, которая годится только рубить с коня — слишком длинная и тяжелее чуть ли не в полтора раза. Неудивительно, что дуэльные сабли сделали по образу и подобию пехотных. Правда, если эти две штуки унаследовали не только достоинства праматери, но и недостатки…
Нет. Не унаследовали: подойдя поближе, я разглядел на стали мелкие узоры булата. Неизвестный оружейник оказался настоящим мастером своего дела и не только добавил на гарду золота, но и позаботился о клинке. Дуэльная пара блистала роскошью, однако и боевым оружием была в полной мере — и даже чуть больше.
Такая сабля не погнется от удара и сломается. Конечно, легенды о способности правильно выкованной стали разрубить двойной слой кольчуги или пробить кирасу на деле обычно оказывались не более чем легендами, но и правда о булате изрядно впечатляла. В общем, Вяземский раздобыл для нас с бароном весьма достойные… образцы.
Я без лишних раздумий взял тот, что лежал ближе: будь у Грозина в уме какой-нибудь подвох по этой части — мне бы никогда не позволили выбирать оружие первым. Я сомкнул пальцы на рукояти, достал саблю из ящика, отступил на пару шагов и пару раз крутанул ею в воздухе, пробуя клинок.
Неплохо. Пожалуй, я бы предпочел гарду потяжелее и немного другой баланс, но и так тоже годится.
Грозин продолжал выделываться: схватил вторую «близняшку», выбежал к берегу и принялся скакать, крутя клинком во все стороны. Похоже, успел не только узнать правила поединка раньше меня, но взять пару-тройку уроков фехтования. Которые, впрочем, не особенно помогли: двигался его благородие от силы на тройку с минусом. То ли учитель попался так себе, то ли сам барон по неизвестной мне причине делал упор на показуху: вращал саблю полными кругами, разве что не чиркая острием по песку, перехватывал и один раз даже чуть не выронил. Нет, конечно, выпады и толковые рубящие удары среди этой вакханалии тоже порой мелькали, однако в целом создавалось впечатление, что весь спектакль направлен исключительно на запугивание.
На мгновение у меня даже мелькнула мысль подыграть: втянуть голову в плечи, задрожать, как осиновый лист, и начать оглядываться по сторонам. Но участвовать в конкурсе актерских талантов все-таки не хотелось, так что я просто встал напротив, закинул клинок на плечо, улыбнулся и молча ждал, когда его благородию надоест выделыватся.
Похоже, подействовало: Грозин пару раз поймал мой взгляд, споткнулся, зацепил острием песок и едва успел перехватить рукоять — криво и неуклюже, заехав одним пальцем на лезвие. Обезьянья пляска тут же прекратилась — видимо, барон наконец сообразил, что толку от нее ровным счетом никакого. В каком-то смысле теперь мы даже поменялись ролями: моя расслабленная поза действовала куда сильнее выкрутасов с саблей, и его благородие начал заметно нервничать. Конечно, он никак не мог догадаться, что мой опыт таких вот рукопашных схваток исчисляется столетиями, но настроение явно уловил.
Что-то уже пошло не по плану — а значит, могло пойти и дальше.
— Приготовьтесь, судари. — Вяземский провел кончиком трости по песку. — Встаньте по обеим сторонам этой линии так, чтобы ваши клинки на вытянутой руке не касались друг друга. И ждите моей команды — тот, кто ударит прежде, будет считаться проигравшим.
Грозин занял свое место быстро, переместившись буквально одним прыжком — видимо, адреналин в крови уже зашкаливал, заставляя дергаться и спешить. Я же шел к позиции нарочито-медленно, загребая ботинками. Не пришлось даже актерствовать — шагать действительно было тяжеловато, зато у самой кромки воды песок намок во время прилива и стал немногим мягче земли. Ноги больше не увязали, но и не скользили подошвами, как это непременно случилось бы на траве, камне или паркете.
— Что ж, приступим, пожалуй. — Я поднял саблю. — Командуйте, ваше сиятельство.
— Allez! — рявкнул Вяземский у меня за спиной.
Грозин не стал тратить времени на разведку — тут же ломанулся вперед, явно рассчитывая с самого начала урвать инициативу и заставить меня защищаться. Я не противился напору: скользнул назад, уходя от первого удара, второй отвел в сторону и только третий принял на основание клинка, позволив врезать в полную силу.
И, кажется, зря. Фехтовал его благородие так себе, но подвижностью почти не уступал мне, а силу имел и вовсе невероятную: на саблю будто опустился кузнечный молот. Вздумай я рубануть с размаху по стене — эффект вряд ли был бы слабее. Сердито лязгнул булат, во все стороны полетели искры, а рука тут же онемела от пальцев чуть ли не по самый локоть. Будь у Грозина побольше опыта в поединках — он, пожалуй, вполне мог бы успеть достать меня четвертым выпадом.
Повезло: выучить по-настоящему сложные комбинации его благородие так и не потрудился. Да и вряд ли бы успел за отведенную нам неделю. Впрочем, и мне приходилось несладко — сказывалось и худое юное тело, и отсутствие практики, и, как ни странно, даже опыта. Я прошел сотни сражений и не раз сходился в поединках с лихими фехтовальщиками и рубаками. Порой попадались и матерые бойцы, и юные и горячие самородки, будто родившиеся с умением орудовать клинком. Природные таланты, угнаться за которыми даже мне едва хватало умений.
Но такой физической мощи я не встречал давно — а может, и вовсе никогда. Талант накачал удары Грозина убийственной тяжестью, и каждое парирование оставляло на оружии зазубрины. Он бил как попало, калеча собственное лезвие, а я жертвовал лишь сильной частью у самой гарды, но толку от этого было не так уж много: рука понемногу уставала, а один пропущенный замах вполне мог стать последним. Даже полностью лишившись режущей кромки Грозин все равно смог бы рубануть, проломив мне череп, как куском строительной арматуры.
Пришлось юлить: я примерился к атакам, поймал темп и, в очередной раз отходя, протянул лезвие сабли барону вдоль предплечья. Сталь без малейшего усилия вспорола кожу, и на песок брызнула первая кровь. Легенда о неуязвимости рода Грозиных, на мое счастье, не подтвердилось: барон поморщился и едва слышно выругался сквозь зубы.
— Остановитесь! — крикнул его секундант, бросаясь вперед. — Михаил Тимофеевич, вы можете продолжать поединок?
— Еще как могу! — оскалился Грозин.
И, не дожидаясь команды, снова попер вперед. Рана добавила ему злости, но сил, похоже, ничуть не лишила — наоборот, удары стали только увесистее и даже более размашистыми. Барон окончально плюнул на фехтование и начал просто колотить саблей. Сильно и неуклюже — так, что мне уже почти не приходилось парировать. Я вполне успевал отскочить в сторону или увести удар, подцепив чужой клинок острием своего, а иногда даже бил в ответ, оставляя на руках Грозина очередную отметину.
Обычного человека такое должно было свалить: рано или поздно потеря крови даже из небольших порезов непременно высосала бы силы даже из самого крепкого и упрямого бойца. Но барон, казалось, и вовсе не чувствовал ран, и уже скоро я заметил, что они закрываются чуть ли не сразу. Всякий раз на песке оставались всего несколько капель. Видимо, Талант не только наделал своего обладателя сверхчеловеческой силой, но и подлечивал прямо на ходу.
Плохо. Похоже, дед Федор не так уж и ошибался.
Конечно, у всего есть предел. Тело Грозина умело справляться с порезами не хуже моего. Может, даже лучше, но отрастить конечность или приставить обратно голову ему точно не под силу. И когда я поймаю паузу между атаками, выберу момент и ударю, поединок непременно закончится.
Но до этого момента еще предстояло дожить. Грозин изрядно уступал мне в умении, зато отлично пользовался собственными преимуществами: весом, мощью и длиной рук. Я достал его уже с с полдюжины раз, но даже сотня таких порезов вряд ли могла принести победу, а подобраться ближе пока никак не удавалось.
И тогда я сменил тактику: снова принялся парировать удары. Пальцы тут же тоскливо заныли, плечи налились свинцовой тяжестью, но зато теперь сердито сопящие и буквально пышущие жаром Грозинские телеса оказались совсем рядом. Барон разве что не напрыгивал сверху, будто пытаясь повалить меня и растоптать — раз уж не получается достать саблей.
Кровь из рассеченной брови залила ему один глаз, но второй сверкал уже не злобой, а концентрированный и чистой ненавистью. В ход шли самые грязные приемы — и уж точно не из числа дозволенных. В очередной раз врезав клинком, Грозин подцепил сапогом уже слегка подсохший песок и швырнул мне в лицо.
Я отпрянул, прикрылся плечом, зажмурился и демонстративно принялся тереть глаза рукавом. Видеть и правда стало куда сложнее… впрочем, мне вполне хватало и слуха. За спиной негромко каркнул Вяземский — сердито и даже возмущенно, но это уж точно не напоминало требование остановить бой. Грозин торжествующе расхохотался и двинулся вперед, чтобы закончить начатое.
Шаг. Второй. Третий — уже совсем рядом.
Пора!
Раз — моя сабля взметнулась и снизу вверх прочертила по груди барона алую полосу. Два — стальной змеей укусила в задранный локоть и тут же отпрянула. Три — развернулась и, блеснув на солнце, с хрустом вошла в грудь по середину клинка. Грозин удивленно зарычал, отступая, но не упал — так и остался стоять, понемногу опуская поднятую для удара руку.
Его секундант бросился вперед, крича что-то, хотя мне и так было уже нечем продолжать поединок. Я на всякий случай даже попятился… И не зря: вместо того, чтобы упасть и умереть, как подобает нормальному человеку, Грозин набычился и снова попер на меня. Сделал пару шагов, третий, остановился, ухватил свободной рукой торчавшую из груди саблю прямо за лезвие и с мрачным сопением потянул.
И только потом опустился на одно колено и завалился вбок, щедро поливая песок кровью из пробитого насквозь сердца.
— Кончено, — проговорил Вяземский. — Составим протокол, судари.
— Нет! Как вы можете? — Секундант Грозина сжал кулаки. — Немедленно помогите ему, князь… Вы же целитель!
— Может, и так, друг мой. Но я не господь бог.
— Он еще жив!
В самом деле — полностью списывать барона со счетов оказалось все-таки преждевременно: полежав примерно с полминуты без движения он заворочался, поскреб по песку ногами и даже попытался сесть. Для обычного человека такая рана была бы смертельной, но Грозин, к моему глубочайшему сожалению, умирать явно не спешил. Кровь уже почти остановилась, а через пару минут его благородие дотянулся до рукояти сабли и принялся помаленьку расшатывать клинок, скрипя сталью о ребра.
А Вяземский так и стоял столбом и бормотал что-то себе под нос, старательно изображая растерянность и бессилие. Будто до сих пор надеялся, что торчащий из груди клинок все-таки доведет дело до конца и отправит Грозина на тот свет. Я, конечно же, не имел ничего против подобного исхода, но мгновение шло за мгновением, и ситуация становилась все более неловкой.
Видимо, на сегодня мое везение все-таки закончилось.
— Помогите ему, ваше сиятельство, — вздохнул я, поднимая с песка куртку. — Похоже, протоколу придется подождать.

Глава 32

— Ну здравствуй, гимназист. Зачем пожаловал?
Его преподобие выглядел не то, чтобы сердитым или хотя бы недовольным, но удивленным уж точно. В самом деле, до этого дня ему приходилось или отправлять денщика, или самому искать меня чуть ли не по всему городу, чтобы увезти на очередное суперсекретное дело государственной важности. Да еще и на безвозмездной основе. Конечно же, если не считать новых знакомств в самом высшем свете столичного общества и кое-каких преференций в гимназии, из которой меня не исключили лишь чудом.
А сегодня я заявился в здание на Почтамтской по собственной воле — да еще и сумел прорваться сквозь караульных, дежурного капеллана и извилистые коридоры, которые сами по себе были той еще защитой от нежелательных гостей. Почти самостоятельно: Захар, удачно изловленный мною с папиросой у входа, помог одолеть только первый пост, а дальше я шел без всякой помощи.
И добрался.
— Зачем пожаловал? Могли бы быть и поучтивее, ваше преподобие, — усмехнулся я. — Неужели я не могу просто так навестить своего боевого товарища и, можно сказать, духовника?
— Не паясничай, гимназист. Нехорошо. — Дельвиг нахмурился и коснулся георгиевского креста на вороте. — А если есть чего важного — садись и выкладывай.
На мгновение мне даже стало стыдно: я завалился в кабинет без всякого намека на приглашение и вдобавок неудачно пошутил. И если первое вряд ли было таким уж страшным преступлением или даже нарушением субординации, то ко второму его преподобие отнесся весьма серьезно. Впрочем, как и полагается человеку с церковным саном.
— Приношу свои извинения. — Я изобразил виноватый поклон и за неимением кресла опустился на диван у окна — тот самый, на котором бедняга Захар готовился отправиться на тот свет. — Однако у меня возникли мысли, которыми непременно следовало поделиться с вашим преподобием.
— И непременно в такую рань? — ядовито поинтересовался Дельвиг.
Еще один камушек в мой огород. Не такой тяжелый, как первый, но тоже весьма увесистый. Я уже успел заметить на столе три недопитых чашки, а над едва початой четвертой вовсю вился пар. Его преподобие уже к восьми утра успел влить в себя лошадиную дозу кофе — да и вообще выглядел так, будто спал всего пару-тройку часов. Скорее всего, прямо на вот этом самом диване.
Самое время вспомнить, что мир не вращается вокруг меня. И не вращается даже вокруг запутанного дела с нитсшестами и таинственными смертями власть имущих. У Дельвига наверняка хватало работы, и в его прямые обязанности входило сражение с крупнокалиберной нечистью и «зашивание» Прорывов, а не поиск загадочного злодея местного происхождения. Но и расследованием — которое, между прочим, свалилось на него в том числе и по моей милости — тоже приходилось заниматься. Поэтому его преподобие и выглядел, как загнанная лошадь — видимо, даже сила Владеющего имела свои пределы могущества.
— И снова приношу свои извинения, — вздохнул я. — Не мне судить о пользе моих же умозаключений, но подумайте сами, ваше преподобие: если я все-таки окажусь прав, мы поймаем нашего таинственного злодея. А каждый день промедления может стоить чьей-то жизни — или даже многих жизней.
— Думаешь, я собираюсь с тобой спорить, гимназист? — Дельвиг устало улыбнулся и потянулся за кофе. — Во-первых, ты слишком часто уже оказывался прав. А во-вторых — ты уже все равно здесь. Так что излагай.
— Благодарю, ваше преподобие, — кивнул я. — Не так давно — вчера, если точнее — мне пришла в голову мысль, что нам следует уделить побольше внимания не убийце, а убитым. Попытаться разобраться не с методами, а со списком жертв.
— Кажется, я это уже слышал. — Дельвиг нахмурился и поправил очки на носу. — И уже говорил тебе, что между погибшими нет связи. Во всяком случае, той, что мы способны увидеть. Чуть меньше десятка случаев — абсолютно разные люди. И разные методы: кого-то загрызли Лешие, кто-то скончался от болезни… Признаться, я даже не уверен, что среди этого списка нет самых обычных случайностей.
— Вполне могут быть, ваше преподобие. Вряд ли у кого-то даже в Ордене хватит знаний отличить работу колдуна от скоротечной болезни… скажем так, естественного характера. Я уже успел убедиться, что даже самые могучие и опытные целители не всесильны. А что касается нечисти — так она и вовсе жрет всех без разбора.
— Именно это я и хотел сказать, — буркнул Дельвиг. — И как же ты собираешься отделять одно от другого? Как сузить круг поисков?
— Никак. — Я пожал плечами. — И более того — я убежден, что круг поисков следует расширить. Пока что вашего внимания удостоились лишь те случаи, которые так или иначе привели к гибели представителей высшего сословия, титулованных аристократов, и при этом как-либо связаны с Прорывами или болезнью. А на деле смертей и прочей дряни могло быть в десятки раз больше!
— Что ты имеешь в виду, гимназист? — Дельвиг зажмурился и помотал головой. — Поверь, если в Петербурге Упыри порвут хотя бы дворника — я узнаю об этом в течение суток.
— Не сомневаюсь, — отозвался я. — Но есть два факт, которые мы — и вы, и я сам, и даже Геловани — все это время не учитывали. Первая — что загадочный колдун со своими игрушками мог натравливать нечисть не только на власть имущих. В подвале, где мы с вами отыскали первый нитсшест, не было сиятельных князей. Самый обычный дом, где на полверсты вокруг живут только работяги, отставные солдаты и мелкие служащие — и тем не менее кому-то надо было нагнать туда нечисть.
— Об этом я, признаться, не думал. — Дельвиг потер гладко выбритый подбородок. — А второй… факт?
— Аристократов могли убивать не только колдовством или ударным отрядом Упырей или Леших, — ответил я. — Человек, чей Талант способен на подобное, вряд ли нуждается в деньгах, власти или влиятельных знакомых. Ему вполне под силу избавиться от неугодных куда менее заковыристыми способами. Яд, кинжал, наемный стрелок с винтовкой на крыше. Автомобильная авария… подставная дуэль, в конце концов.
На этот раз Дельвиг соображал куда дольше — минуту или полторы мы просто молчали. То ли его преподобию не хотелось признавать собственные ошибки, то ли он вспоминал еще с две дюжины смертей, которые тоже могли иметь отношение к делу.
— Да уж, подобное я бы уж точно не стал исключать. — Дельвиг снова задумался. — Но дуэли и автомобильные аварии вне компетенции Ордена. Это дело полиции.
— То есть — дело его сиятельства Виктора Давидовича, — кивнул я. — Если уж Геловани ждет от нас помощи — пускай для начала поработает сам. Уверен, в архивах тайного сыска найдется немало интересного, особенно за последние пару лет.
— Пожалуй, найдется. Я и сам без труда припомню весьма странные события. Полгода назад у его светлости князя Горчакова пропала внучка. Девочку так и не нашли. Она исчезла из усадьбы в Елизаветино, и никто не видел поблизости нечисть — так что к Ордену не обращались. И если ты прав…
Дельвиг не спорил, но и соглашался явно без особого энтузиазма — похоже, перспектива куда более тесного сотрудничества с тайной полицией и лично с Геловани его ничуть не прельщала. Я и сам не стремился к новым визитам в Зимний, однако вариантов было немного: любые преступления, совершенные без непосредственного участия темных сил не имели к Ордену ровным счетом никакого отношения. И даже сейчас вряд ли кто-то станет гонять солдат и уж тем более грозных капелланов в поисках наемных убийц и лихих дуэлянтов. Как ни крути, ресурсов у полицейского ведомства и градоначальника точно побольше — а значит, не надо стесняться их использовать.
— Вам же следует заняться тем, что касается работы Ордена и Святейшего Синода, — продолжил я. — Слухи о темной магии, странные болезни среди мелких чиновников, военных или купеческого сословия, скопления нечисти. Особенно они — за каждой толпой Упырей больше полудюжины голов может скрываться очередной нитсшест. Да и все остальные масштабные события едва ли произошли случайно… Вспомните хотя бы появление Рогатого у Адмиралтейств — что, если он шел туда не просто так?
— Я проверю, — вздохнул Дельвиг. — Что-нибудь еще?
— Пока нет. — Я поднялся с дивана. — Для начала нужно собрать хоть какую-то информацию. Но если возможных жертв вдруг станет больше — мы сможем увидеть в этом систему, ваше преподобие. Как говорится — ищи, кому выгодно. Как только мы вычислим бенефициара всех этих смертей и нашествий нечисти — поймаем и убийцу.
— Неплохой план, — усмехнулся Дельвиг. — Хоть на такую работу могут уйти месяцы… Не хочешь поучаствовать? Я как раз собирался прокатиться до Зимнего.
Я прекрасно понимал нежелание его преподобия являться пред грозные очи Геловани в одиночку, но добровольно подставляться уж точно не собирался. В конце концов, в мое отсутствие Дельвиг вряд ли захочет пускаться в сложные объяснения и скорее выдаст толковые идеи за свои собственные — и градус внимания к чересчур головастому гимназисту хотя бы немного снизится.
Если повезет.
— Увы, ваше преподобие. В последнее время я совершенно не успеваю сесть за книги. А вы ведь сами говорили, что для юноши моего возраста нет ничего важнее образования. — Я не торопясь направился к выходу из кабинета. — К тому же у меня на сегодня уже есть планы. Скажем так, личного характера.
— Вот как? Что ж… — Дельвиг проводил меня взглядом, но когда я уже взялся за ручку на двери, снова заговорил: — Кстати, гимназист. Ходят слухи, что вчера его благородие барона Грозина — того самого, с которым у тебя вышел спор на балу у Вяземских — привезли в усадьбу на носилках и в сопровождении сразу четырех целителей. Тебе что-нибудь известно об этом?
— Нет, ваше преподобие. — Я развел руками. — В первый раз слышу… Но какой ужас! Надеюсь, барон поправится. Для всего дворянского сословия было бы трагедией потерять столь достойного и благородного человека.

Глава 33

Птичья голова выглядела весьма достоверно. Я бы даже сказал, пугающе-реалистично — скульптор явно постарался, вырезая из слоновой кости длинный изогнутый клюв, очертания черепа, глаза и текстуру перьев. Все остальное тоже смотрелось на уровне, не меня ничуть не интересовало.
А вот голова определенно оказалась в самый раз. Даже слегка желтоватый с едва заметными темными прожилками цвет материала только добавлял фигурке этакой правдивости. Особенно впечатляла самобытность и непривычные анатомические подробности — птица явно не была ни галкой, ни вороной, ни чайкой, ни соколом, ни кем-то еще из местных широт, хоть и напоминала одновременно их всех.
Да и в целом выглядела скорее персонажем какой-то страшной сказки: такой питомец запросто мог сидеть на плече Кощея Бессмертного. Или Бабы-Яги, или вообще кого угодно недоброго колдуна. А тощие когтистые лапы, облезлые крылья и костлявая тушка и вовсе намекали, что птичка давно околела и продолжала двигаться лишь благодаря чужой воле и темной магии.
В общем, жутковатая вещица — слишком пугающая для детской игрушки, да и для украшения спальни или гостиной явно не подходящая. Неудивительно, что ее никто не купил: пыль на полке вокруг явно скапливалась месяцы, если не годы. Но для моих целей что-то такое как раз и годилось — так что я не торгуясь отдал старьевщику три рубля и унес зомби-птичку в кармане.
И теперь пришло время довести дело до конца. Я обернул фигурку носовым платком и, примерясь, осторожно надавил. Слоновая кость жалобно хрустнула, посыпалась мелкая белесая крошка, и в моих руках остались несколько обломков: лапы с подставкой в виде толстой ветки, тело, хвост.
И голова с куском тощей шеи сантиметра в полтора длиной.
В самый раз. Вряд ли мастер пришел бы в восторг узнав, как я обошелся с его вычурным творением. Но для моей задумки птица целиком не годилась, а раздобыть очищенный вороний или крысиный череп я смог бы лишь теми способами, о которых не хотелось даже думать. Да и время поджимало — я планировал закончить здесь еще до ужина.
Похоже, испорчу ее сиятельству аппетит.
Поделка получилась на славу. Не слишком аккуратная, насквозь фальшивая и, конечно же, лишенная даже самой крохотной капельки колдовской силы. Зато выглядела натурально: когда я кое-как примотал к птичьей голове подобранную во дворе веточку, вытянул руку и посмотрел на свое творение со стороны, оказалось весьма похоже. Крохотный нитсшест почти не отличался от настоящего, и даже в узелках бечевки на костяной шее будто проскальзывало что зловещее.
Я даже еще раз пробежал глазами по всем виткам, проверяя, не наплел ли чего по настоящему рабочего — не хватало еще сдуру сконструировать ненацеленный н а   уз. Но нет, обошлось: пальцы не занимались самодеятельностью, и колдовства в моей игрушке не было даже в фоновом режиме.
— Ее сиятельство вас ждет. Проходите, Владимир Петрович.
Дворецкий обратился по имени и отчеству, но будто выплевывал слова. Да и смотрел так, что я всерьез начал опасаться, что он вцепится мне в глотку пальцами. Или подстрелит в спину, когда мы будем подниматься по лестнице. Впрочем, неудивительно: в нашу последнюю встречу я не только заявился в особняк посреди ночи, но и остался в опочивальне хозяйки до самого рассвета. И, если Фурсов не соврал, мы с ее сиятельством изрядно… скажем так, шумели.
Но, на мое счастье, в этом доме слуги пока еще не командовали, так что дворецкому приходилось подчиняться приказу и быть со мной настолько учтивым, насколько полагалось. Впрочем, и не каплей больше: шагнув на ступеньку, я тут же услышал за спиной недовольное сопение, а чужой взгляд буквально прожигал на пиджаке между лопаток дырку и не отпускал, пока мы не добрались до комнаты для аудиенций.
Конечно же, ее сиятельство не стала принимать меня в спальне — вместо этого выбрала помещение, которая оказалась чем-то средним между кабинетом, библиотекой и второй гостиной. В пользу первого говорили письменный стол и кресло у окна, в пользу второго — обилие книжных полок из темного дерева, наполненных фолиантами в золоченых обложках. Но и для встречи комната тоже годилась.
Даже если круглый столик и пару низких бархатных кресел не принесли сюда специально для моего визита. Вяземская заняла дальнее и устроилась так, чтобы тут же увидеть любого, кто переступит порог. То ли боялась чего-то, то ли давала понять, кто тут главный.
А может, просто рисовалась, отчаянно изображая ледяную и неприступную крепость. Даже одежду выбрала соответствующую: жемчужное ожерелье и узкое платье в пол из голубого шелка. Прямо Снежная Королева. Смотрелось эффектно, хоть я и предпочел бы видеть ее сиятельство в теплых тонах.
Ну, или вообще без всего.
— Доброго дня, милостивый сударь. — Вяземская повернулась ко мне — нарочито медленно, умудряясь при этом еще и слегка задрать подбородок. — Вы не предупреждали о визите. Не уверена, что нам стоит встречаться в моем доме. Кем бы ни был враг моей семьи — он наверняка не дремлет и следит за каждым нашим шагом.
На мгновение у меня даже мелькнула мысль как можно более ехидно поинтересоваться насчет участи так называемого жениха — раз уж ее сиятельство сама заговорила о врагах. Вяземская вполне могла знать и самом факте нашей дуэли с Грозиным, и об исходе поединка… Впрочем, могла и не знать — и в таком случае не следовало тревожить ее сверх меры.
Ей и так придется несладко.
— Я даже не уверен, что нам вообще стоило встречаться, сударыня, — вздохнул я. — Но так уж сложилось, и теперь мы с вами, кажется, в одной лодке. Так что позвольте преподнести вам небольшой подарок.
— Подарок? — пробормотала Вяземская. — Мне?..
— Именно так, ваше сиятельство. — Я достал из кармана самодельный нитсшест. — Вам приходилось видеть что-то подобное?
Когда я бросил поддельный птичий череп на обтянутые голубым шелком колени, Вяземская тихонько пискнула и дернулась так, что без видимого напряжения сдвинула с места тяжелое бархатное кресло и впечатала спинкой в полку. А потом подпрыгнула, забираясь на него с ногами, и принялась судорожно отряхиваться, будто по ее одежде только что пробежала мышь. Или змея, или какое-нибудь уродливое и ядовитое насекомое, которого ни в коем случае не стоило касаться. Такой страх попросту невозможно было бы подделать — нет, он оказался вполне искренним, хоть моя поделка уже и валялась на ковре в нескольких шагах.
— Можете не отвечать, ваше сиятельство, — вздохнул я. — Вижу, вы уже встречались с такими игрушками. И даже более того — прекрасно знаете, почему их следует опасаться.
— Уберите это немедленно! — прошипела Вяземская. — Я представления не имею, что вы задумали и зачем принесли…
— Может, хватит уже врать? — Я на всякий случай прикрыл дверь. — Вы и так уже вляпались по самые прелестные ушки — и не стоит загонять себя еще глубже. Ложь вам не поможет.
На этот раз игра в гляделки длилась чуть ли не минуту. Ее сиятельство метала глазами молнии, полыхала всей мощью Таланта, но я выдержал все это без труда — а вот ей крыть мой козырь оказалось уже нечем. При всем своем гоноре и самонадеянности дурой Вяземская уж точно не была — и наверняка сообразила, что любые попытки отпираться или изображать неведение заведомо обречены на неудачу.
— Как… как вы узнали? — наконец выдавила она.
— Признаться, не без труда. — Я чуть склонил голову и шагнул вперед. — Любой другой на моем месте додумался бы куда раньше.
В самом деле — подсказок имелось предостаточно. Они буквально валились на меня с того самого дня, как я угодил в этот мир. Для профи-сыскаря или героя детективов такая задачка и вовсе показалась бы недостойной даже разминки. Но я был солдатом, а не пинкертоном, так что даже тысячелетний опыт помогал разве что видеть следы колдовства, но уж точне не выстраивать многоэтажные умозаключения в духе Шерлока Холмса или Эркюля Пуаро.
Недостающим кусочком мозаики стала вчерашняя дуэль. Точнее, поведение Вяземского — слишком уж отчаянно его сиятельство желал видеть Грозина мертвым. Похоже, эту парочку связывали секреты, которые мне еще только предстоит разгадать. Но барон, очевидно, знал о старике и всем его семействе что-то по-настоящему жуткое. То, что Вяземским приходилось скрывать — и вкупе с остальными загадками и странными совпадениями вариантов осталось немного.
Точнее, всего один.
— Давайте посчитаем вместе, ваше сиятельство. — Я шагнул вперед и опустился в кресло. — Первое — это Жаба, которой почему-то очень хотелось забраться в трамвай. Тот самый, где я встретил девушку, похожую на вас как две капли воды. Второе — нашествие Упырей на Васильевский остров и труп дворника в подвале… Жизнь этого человека на вашей совести.
Вяземская не ответила — лишь едва слышно шмыгнула носом. От ледяной величавости не осталось и следа: теперь передо мной сидела самая обычная девчонка. Молодая, бестолковая и ко всему прочему еще и перепуганная чуть ли не до смерти.
— Третье — Жаба во дворце Юсуповых… Как думаете, я смогу найти ваше имя в списке приглашенных? — Я чуть наклонился вперед и закончил почти шепотом: — И четвертое — страх. Вы… Вся ваша семья боится — и, подозреваю, не только того, что рано или поздно вас непременно раскроют.
— Я… я не могла поступить иначе. — Вяземская всхлипнула и совершенно не аристократично вытерла нос тыльной стороной ладони. — Вы не поймете.
— А вот здесь ваше сиятельство ошибается, — усмехнулся я. — Я вряд ли смогу оправдать подобные поступки — даже при всем желании. Но понять, пожалуй смогу. Особенно если вы потрудитесь назвать того, кто дал вам эту гадость… и по меньшей мере дважды.
— Никто! — Вяземская вцепилась в подлокотники кресла. — Можете казнить меня или…
— Нет-нет-нет. Так не пойдет, ваше сиятельство. — Я погрозил пальцем. — Давайте попробуем еще раз: вы скажете, кого так упорно покрываете — только теперь не будете врать. Может, я и не самый сообразительный из ваших друзей — зато непременно почувствую ложь. И все равно узнаю — так или иначе. — Я откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. — В сущности, разница лишь в том, что чистосердечное признание пока еще может облегчить вашу участь — а заодно и участь тех, кто вам дорог.
Вяземская честно пыталась держаться. На мгновение даже показалось, что она справится — и просто велит вышвырнуть меня вон. На вполне законных основаниях: в конце концов, никаких доказательств у меня на самом деле не было. Только домыслы и умозаключения, и они наверняка не показались бы убедительными даже Дельвигу — не говоря уже о Геловани или прочих представителях титулованной знати, для которых слово какого-то там гимназиста не стоило ровным счетом ничего.
К счастью, мои слова, да еще и подкрепленные Талантом, оказались достаточно убедительными, а Вяземская — достаточно напуганной, чтобы поверить в отсутствие выбора. Она все-таки ответила: совсем тихо, шепотом. Я скорее прочитал по губам, чем услышал.
И едва не выругался. Но удивление продлилось не больше мгновения — зато потом все стало понятно и предельно ясно. Так, что я даже в очередной раз удивился, что не догадался сам. Картина открылась. Конечно, не целиком, но на этой ее части темных пятен больше не осталось.
Ни одного.
— Что вы будете делать? — тихо произнесла Вяземская, вытирая слезы. — Теперь, когда все стало… стало явным?
— Я подумаю. У меня достаточно времени решить вашу участь — но до тех пор молчите и делайте вид, будто этого разговора не было. — Я поднялся из кресла, шагнул к выходу — и уже у самой двери обернулся и закончил: — И, ваше сиятельство — прошу, не натворите глупостей. Если со мной что-нибудь случился — хоть самая крохотная неприятность — ваш род уничтожат.

Глава 34

— Еще чего-нибудь изволите? Может, котлеток принести? Свежие, прямо с пылу с жару, Семен только вот в обед налепил.
— Благодарю, Марфуша. — Я отодвинул опустевшую тарелку из-под борща. — Но куда мне столько обжорствовать? Кофейку бы — и хватит, пожалуй.
— Мигом принесу! Крепкий, все как любите. А если еще чего пожелаете — только скажите. Я для вас, Владимир Петрович, на все готовая!
Марфа улыбнулась, игриво подмигнула и удалилась в сторону кухни, старательно вращая тазобедренной конструкцией. Подавальщицы в «Медвежьем углу» уже чуть ли не месяц отчаянно сражались за право обслуживать меня за обедом или ужином, и именно эта, похоже, побеждала почаще других. Любой другой на моем месте непременно воспользовался бы положением завидного кавалера и чуть ли не ближайшего друга семьи Кудеяровых, но я проявлял умеренность… Ну, старался проявлять. И даже в еде — на местных харчах даже с юношеским метаболизмом запросто можно было отъесться до размеров кабана, а не поддаться чарам ароматов кухни порой не хватало никаких сил.
Впрочем, не сегодня. Вчерашние события и новости не только заставляли задуматься, но и изрядно портили аппетит. Я кое-как втиснул в себя тарелку борща, а вот на второе блюдо почему-то не хотелось даже смотреть. Организм настойчиво требовал кофе и, возможно, чего-нибудь сладкого — чтобы хоть как-то подкормить мозг, который честно отработал почти целые сутки и вот-вот собирался объявить забастовку.
Картина понемногу складывалась, однако и белых пятен на ней оставалось предостаточно. Я наверняка не так уж плохо сопоставил факты и даже пробился за их пределы на голой логике, но доказательств отчаянно не хватало. Так что мчаться в Зимний или на Почтамтскую к Дельвигу определенно пока рановато — да и, в сущности, не с чем. И перед тем как делать громкие заявления мне определенно стоило собрать хоть немного информации. Проследить, понять, отделить случайности от истинных событий, раскрутить ниточки чуть дальше… Сейчас все выглядело так, что Геловани наверняка послал бы меня по известному адресу вместо того, чтобы выслушать и предоставить помощь полиции.
Впрочем, я вполне мог обойтись и без нее — в отличие от того же Дельвига.
— И чего это ваше превосходительство такие печальные? — Петропавловский легонько толкнул стол бедром и плюхнулся на стул напротив. — Какая беда стряслась?
— Пока нет, — отозвался я. — Дело у меня к тебе есть, братец.
— Дело — это хорошо. Дело — это денежки. Денежки — это автомобили, шампанское и прекрасные дамы. — Петропавловский мечтательно заулыбался. — А прекрасные дамы — это мы всегда пожалуйста.
— Оставить прекрасных дам. Потом будешь жизни радоваться. — Я подался вперед и заговорил чуть тише. — Надо проследить за парой человек… или не за парой.
— Опять эти твои хитрые изыскания, братец?
— Да уж, хитрее некуда, — вздохнул я. — Отправь кого-нибудь приглядеть за домом, куда мы Фурсова подраненного возили: кто приходит, кто уходит, когда. И за самой княжной тоже. За отцом ее, за бароном Грозиным, если уже очухался, болезный, и за…
— Ну ты, брат, загнул. — Петропавловский нахмурился и на всякий случай даже огляделся по сторонам. — Чего задумал — за титулованной братией шпионить. Это тебе не Прошка с каторжанами. Поймают — мало не покажется.
— Да знаю! — сердито отозвался я. — Но очень надо.
— Ну, княжну я с удовольствием возьму на себя. На Каменный остров Фурсова отправим, он у нас как раз неспешный, да и дом никуда не убежит. К Грозину тоже найдем кого-нибудь, а вот с князем посложнее будет. Тут умелец нужен, а филеры за благородных не особо и берутся. — Петропавловский поморщился. — Боятся сиятельного гнева — и, я тебе скажу, правильно боятся!
— А ты вдвое больше заплати — сразу боятся перестанут. — Я пожал плечами. — Давай, ищи охотников — и не жад…
— Чего это вы тут опять задумали, внучки?
От громогласного рыка правое ухо на мгновение заложило. Для своих габаритов, возраста и хромоты дед Федор умел подобраться внезапно — видимо, потому, что одним шагом покрывал если не половину зала в «Медвежьем угла», то треть уж точно.
— Все, никаких дел на сегодня. — На плечо опустилась тяжеленная ручища. — Сейчас Фома с сыном приедут — кушать будем и разговоры разговаривать. Отдыхать тоже надо!
— Дед, за что?.. — простонал Петропавловский, картинно закрывая голову руками.
Я промолчал, но мысленно успел обругать себя целых два раза: за то, что забыл про встречу с семейством Кудеяровых. И за то, что не придумал подходящую отговорку — что-то вроде срочного и смертельно важного визита к уважаемому Соломону Рувимовичу. Впрочем, избежать сомнительной встречи все равно не получится: она обязана рано или поздно случиться — если уж глава купеческого решил что, настало время наконец ввести непутевого наследника в курс торговых дел и познакомить с его будущими… скажем так, соратниками и партнерами.
И совершенно неважно, что не далее как пару месяцев назад они чесали друг о друга кулаки.
В общем, я ничуть не горел желанием встречаться с младшим Кудеяровым еще и здесь, в «Медвежьем углу» и полностью разделял кислый настрой Петропавловского, но особого выбора у нас, похоже, не был. Вежливость и положение обязывали, а путь к отступлению через кухню отрезала могучая фигура в специально надетом для особого случая сером костюме. Дед Федор будто нарочно встал так, чтобы мы уж точно не удрали.
— Посидим, покушаем, водочки выпьем — все как положено. Вы ж нам теперь, считай, как родня будете, — проговорил он. — Вон как раз едут, гляди, Володька!
Здоровенная черная машина как раз сворачивала с Гороховой улицы на набережную. Уже другая, новая — видимо, привычный лимузин все еще оставался на излечении в мастерской после наших приключений на Гутуевском острове. Впрочем, этот выглядел даже повнушительнее, а уж блестел так, что становилось больно глазам. Остановился у тротуара, сердито чихнул мотором и затих. Дверца приоткрылась и…
Я едва успел поднять руку, прикрывая лицо. Осколки гигантского стекла брызнули брызнули одновременно с пламенем, рвущимся в «Медвежий угол» снаружи. Машина Кудеярова вспыхнула огненным цветком, разбрасывая куски железа, и от грохота вздрогнули стены. Стол отбросило прямо на деда Федора, а тощего Петропавловского и вовсе швырнуло на пол. Я последовал за ним по собственной воле: опыт ненавязчиво намекал, что вслед за взрывом могут последовать выстрелы.
Но мгновение шло за мгновением, а до моих ушей доносились только сердитый треск пожара и визг Марфы, разлившей горячий кофе себе на грудь.
— Это как же так?..
Дед Федор потряс косматой головой, отряхнул одежду и зачем-то даже поправил съехавший в сторону стол. Постоял немного, обернулся и посмотрел на меня. Без страха — скорее с непониманием и какой-то почти детской обидой.
И только потом бросился к выходу.
— Фома! Брат!!!
Я и представить не мог, что давно уже не молодой человек таких габаритов может двигаться так проворно. Дед Федор будто забыл и о годах, и о больной ноге и ломился через зал, опрокидывая стулья и сшибая обалдевших официантов и подавальщиц, как кегли. Ревел раненым таежным медведем, и в этом голосе уже не осталось почти ничего человеческого — только глухая звериная тоска, от которой мне и самому вдруг захотелось выть, задрав голову к потолку.
— Так… поднимайся давай! — Я вскочил на ноги и подхватил Петропавловского за ворот куртки. — Держи деда, пока не покалечился!
Чутье не обмануло — старик действительно повредился умом от горя: когда мы выбежали на улицу, он уже лез в горящую машину. Скинул пиджак, обмотал им руки и схватился за повисшую на одной петле дверь. Жалобно лязгнуло железо, и навстречу деду Федору из полыхающего салона хлынуло пламя.
А он будто и не заметил.
— Сейчас, Фома. Подожди, родненький, сейчас…
Спасать было уже некого: после такого взрыва вряд ли уцелел бы даже Владеющий, а огонь стремительно заканчивал дело, выжигая дотла все внутри. Похоже, неизвестный умелец приделал к динамитным шашкам не только часовой механизм, но и добавил чего-то горючего. Температура в одно мгновение прыгнула до нескольких сотен градусов и понижаться явно не спешила.
— Стой! — заорал я, обхватывая деда Федора за пояс. — Не лезь!
От волнения сил прибавилось чуть ли не втрое, однако тяжелее я уж точно не стал. Обезумевший великан будто и не чувствовал ни моих неполных восьми десятков килограмм, ни повисшего на плечах Петропавловского и упрямо лез вперед. Мои ботинки беспомощно скользили по асфальту, лицо и руки жгло раскаленным воздухом, а ноздри забивал запах горящего волоса, но я все равно держал.
Пока не подоспели официанты с швейцаром. Совместными силами мы вшестером кое-как оттащили деда Федора. Он рычал, упирался изо всех сил, лягался, и только когда я встал между ним и машиной, слегка поубавил пыл. Оскалился, сжал огромные кулачищи, даже замахнулся — но бить все-таки не стал.
— Уймись, кому говорят. — Я на всякий случай чуть втянул голову в плечи. — Тут уже не поможешь. Ну же, давай… Приди в себя!
Вид у деда Федора был жуткий: бороду и космы на голове изрядно подпалило, а брови и вовсе выгорели чуть ли не полностью. На носу и щеках понемногу наливались волдыри, все лицо покрылось копотью, однако страшнее всего были глаза: они не только отражали пламя пожарища, но и сами, казалось, полыхали огнем.
Зато теперь в них снова появлялось что-то осмысленное.
— Это Грозин их убил, — мертвенным голосом проговорил дед Федор. — И я его достану, Володька. Голову положу, сам помру — а эту паскуду достану, слышишь?
— Достанешь, — кивнул я. — Вместе достанем, мое тебе слово.
— А ты лихой парень… Знаю, что лихой — и друзья у тебя хорошие. Правильные парни, боевые, хоть еще и молоко на губах не обсохло. С такими в самый раз хоть на зверя, хоть на человека идти. — Дед Федор виновато опустил голову. — Вы уж простите старого, что я так…
— Крепко они за нас взялись, выходит. — Я на мгновение задумался. — Значит, и нам тянуть нельзя. Как у вашей сибирской братии с оружием — имеется? Не обрезы с наганами, а винтовок бы хоть с дюжину штук.
— Да будет, — мрачно отозвался дед Федор. — Фома уж давно ко всякой пакости готовился, припас кой-чего. И винтовки найдутся, и чего посерьезнее.
— Хорошо. Тогда займись. Собирай народ — всех, кого сможешь. А ты, — Я развернулся к Петропавловскому, — разузнай, где его благородие вечером быть изволит. И Фурсову скажи, чтобы своих тоже звал — нам сегодня любая помощь пригодится.
— Да я-то скажу, — фыркнул Петропавловский. — Только как ты с Грозиным воевать собираешься? У него и людей в достатке, и дом разве что не в самом центре города.
— И то верно. — Дед Федор нахмурился и покачал головой. — Не разгуляешься: только подойдешь — уже и городовые тут как тут. А они благородного в обиду не дадут, хоть ты их озолоти.
— Делайте, что велено, судари. А насчет полиции не беспокойтесь. — Я сложил руки на груди. — Это уже моя забота.

Глава 35

Дела определенно обретали крутой оборот. Пожалуй, даже круче того, что я ожидал: после поражения на дуэли Грозин просто обязан был отомстить, но никто и подумать не мог, что это случится так быстро. Видимо, с помощью целителей родовой Талант сработал на ура — если уж его благородие не только остался в живых, но и нашел в себе силы строить новые козни.
И еще какие — на этот раз барон не разменивался по мелочам и не рисковал, а действовал наверняка. Жестко, наглядно и, надо признать, весьма эффективно: один взрыв буквально обезглавил нашу компанию. Конечно, с торговыми делами кое-как справятся поверенные, у меня уже появились знакомства и в высшем свете, а дед Федор с самого своего приезда в столицу стал боевым командиром сибиряков, но слишком уж многое держалось на авторитете и связях покойного Кудеярова.
И трепыхаться без этих связей мы сможем недолго — ровно столько дней, сколько потребуется Грозину снова заручиться поддержкой покровителей, посетить все высокие кабинеты и купеческие сходки. А потом нас просто выкинут — из с Гутуевского острова, и с Апраксина двора, и вообще отовсюду. Отберут то, что можно отобрать. И в конце концов убьют, выловив по одному. Может, и не сразу, но такой исход неминуем: Кудеяров наверняка успел скопить изрядные капиталы в твердой валюте, а дед Федор запросто соберет хоть целую роту сибиряков, но без поддержки сверху все это мало чего стоит, и ресурсов на продолжительную войну у Грозина и стоящих за ним аристократов все-таки больше — неизмеримо.
Уже завтра о гибели Кудеярова станет известно всем, и его товарищи, партнеры и просто должники поспешат присягнуть на верность новому хозяину. Люди начнут разбегаться, торговля полетит под откос, а Грозин примется планомерно и уже без особой спешки давить нас везде, где только можно… Но этот день он скорее потратит на то, чтобы как следует отметить грядущие победы. Зализать раны, отлежаться после дуэли — а то и вовсе собрать свою шушеру и устроить праздник.
А значит, у нас остается единственный шанс: ударить в ответ прямо сейчас, сегодня, когда никто даже не подумает, что мы вообще способны действовать. Что нам и без Кудеярова под силу всего за несколько часов не только собрать и вооружить маленькую армию, но и заручиться какой-никакой поддержкой властей. И проблемы с первым пока еще не успели проявиться и вылезти во всей красе, то помочь мне со вторым во всей столице мог всего один человек.
Тот самый, что прямо сейчас сидел напротив и буравил меня взглядом, в котором удивления и недовольства было примерно поровну.
— Да уж, наглости тебе не занимать. — Геловани едва слышно усмехнулся и покачал головой. — И хитрости, судя по всему тоже — если уж прямо сюда пропустили… Что ты такое сказал постовому?
Его сиятельство с самого начала перешел на «ты» — хотя прежде всегда обращался ко мне, как подобает по этикету. То ли пытался таким образом свое возмущение, покарать за нарушение регламента и указать зарвавшемуся гимназисту его место, то ли ненавязчиво намекал, что этот разговор будет неформальным. Можно сказать, личным — и уж точно не для протокола.
Второе меня устраивало целиком и полностью. Впрочем, никаких иллюзий по поводу сохранения беседы в секрете я не питал: правило «держать язык за зубами» определенно касалось только меня, а Геловани вполне мог доложить, куда следует. И пришить к делу любое мое неосторожное слово, не говоря уже действиях.
— Вас интересует, как я сюда попал? А это имеет значение? — Я пожал плечами. — Преданность стране и короне открывает любые двери, ваше сиятельство.
— Знаешь, некоторые двери открывать вообще не положено… Ладно уж, присаживайся. Если его преподобие Антон Сергеевич не слишком приукрасил твои подвиги и умения, ты явно не из тех, кто станет заявляться и болтать без надобности.
Геловани вел себя нарочито-спокойно и даже слегка развязно, но я все-таки почувствовал исходившую от него тревогу: вряд ли хоть кому-то из посторонних, даже самым высокопоставленным и обладающим громкими титулами, дозволялось являться в этот кабинет — да и вообще во все крыло Зимнего дворца, где разместилась тайная полиция. А я вдруг возник на пороге без предварительного доклада, миновав и гвардейца на воротах, и еще неизвестно сколько видимых и не очень преград. Статскому советнику при такой должности определенно полагалось задуматься — и его сиятельство наверняка это сделал.
Но если мое внезапное появление и встревожило Геловани, внешне это не отразилось никак: он умел держать себя в руках и не дергаться — да и наверняка уже сотню раз видал что-то пострашнее чересчур прыткого и талантливого юнца. И пусть мой визит и был вопиющим нарушением всех мыслимых и немыслимых правил — теперь ему оставалось только делать вид, что все идет именно так, как следует.
В самом деле — не топать же ногами, возмущаясь на весь Зимний?
— Благодарю, ваше сиятельство. — Я кивнул и опустился в кресло напротив. — И прошу извинить меня за неподобающее поведение. Поверьте, мне и в голову не пришло бы потревожить человека вашего положения без особой на то надобности.
— Ближе к делу, Владимир, — хмуро отозвался Геловани. — Время проявлять учтивость у тебя было до того, как ты переступил порог дворца. А теперь его нет.
— Прекрасно понимаю — как и ваше недовольство, — вздохнул я. — И также понимаю, что после того, что я скажу, его станет куда больше… Но особого выбора у меня нет. Итак, я здесь для того, чтобы предложить вам сделку, Виктор Давидович.
— Да уж… А я-то думал, что удивиться еще сильнее я уже не смогу. — Геловани сцепил пальцы в замок и подался вперед. — Но ты превзошел сам себя. Браво. Сделка… Я что, по-твоему, похож на торгаша?
— Ничуть, ваше сиятельство. — Я для пущей убедительности помотал головой. — Если желаете, мы можем назвать это договором или соглашением — если уж вам так не нравится слово. Сути это, конечно же, не изменит, но…
— Достаточно. — Геловани поднял руку, выставив ладонь вперед. — Скажи мне только одно, Владимир: что должно помешать мне вышвырнуть тебя вон прямо сейчас?
— Хм… Как насчет любопытства? — улыбнулся я. — Не возьмусь утверждать, что я сделал для нашего дела так уж много — но, смею надеяться, достаточно, чтобы выслушать меня до конца.
— Пожалуй. — Геловани медленно кивнул. — Признаться, мне и правда интересно, что же такое ты сможешь мне предложить.
— Информацию. Кое-что о нитсшестах и таинственном злодее, которого никак не может поймать ни тайная полиция, ни Орден Святого Георгия. — Я облокотился на стол. — Готов даже обещать, что он будет в ваших руках еще до конца месяца.
— Весьма… смелое утверждение. — Геловани прищурился. — Не могу не полюбопытствовать — откуда же взялась эта самая информация?
— У меня есть свидетель, — ответил я. — Надежный человек, чьему слову можно верить. И он будет полностью в вашем распоряжении — как только вы выполните мои условия.
— Условия? Речь идет о деле государственной важности… И о человеческих жизнях! Кем надо быть, чтобы утаивать подобное ради собственной выгоды?
Геловани отчаянно переигрывал: видимо, сам даже на мгновение не поверил, что его пламенная отповедь повлияет на меня хоть как-то. Скорее попытался надавить по старой привычке — или просто на авось.
— Боюсь, вы меня не совсем правильно поняли, Виктор Давидович. — Я чуть опустил голову, старательно изображая смирение. — У меня и в мыслях не было торговаться! Мой долг как дворянина помогать вам и Антону Сергеевичу — но неужели я не могу рассчитывать на вашу помощь?
— Взаимные услуги. Ты мне — я тебе. Это и называется «торговаться», Владимир — если мне не изменяет память, — усмехнулся Геловани. — Впрочем, какая разница? Просто скажи, чего ты хочешь. Денег? Орден? Или, может быть, место при дворе его величества?
— Нет. К моему же глубочайшему сожалению, ваше сиятельство. Все это мне бы и так предложили за верную службу стране и короне — рано или поздно. Я здесь не для того, чтобы просить о награде. — Я сделал драматическую паузу, набрал в легкие воздуха и закончил: — Мне нужно, чтобы сегодня в полночь на Коломенском острове не было ни одного городового. И чтобы они не появлялись там до двух часов ночи — что бы ни случилось.
— Господь милосердный! Что ты такое задумал⁈
— Этого я вам сказать не могу, — отозвался я. — Но даю слово — любое мое действие так или иначе послужит на благо стране и короне.
— Ты хоть представляешь, о чем просишь? — Геловани ужене пытался изображать снисходительность или невозмутимость. — Как вообще можно подумать, что кто-то на моем месте пойдет на такое⁈
— Вы молоды, но уже в чине статского советника. Подозреваю, его величество доверяет вашему сиятельству расследование самых деликатных дел — и наверняка предоставил соответствующие полномочия. — Я чуть понизил голос. — И если уж вы достигли таких высот, то наверняка знаете, что мир не делится на черное и белое. И иногда для достижения благих целей приходится использовать весьма сомнительные методы. Едва ли я ошибусь, сказав, что вам приходилось заключать соглашения куда более опасные и…
— Не сиди ты сейчас прямо здесь, я бы подумал, что со мной говорит не безусый юнец, а человек, проживший лет сорок, не меньше… Да, ты прав, черт побери — мне приходилось! — Геловани нахмурился, закусил губу и зачем-то покосился на дверь. — Но никогда я еще не шел на сговор с гимназистом!
— Что ж, все когда-нибудь случается в первый раз, ваше сиятельство. — Я пожал плечами. — Подумайте сами, какие перспективы это откроет перед нами обоими. Того, кто поймает убийцу сиятельных князей, ждет не только награда и новый чин, но и слава, которой позавидуют даже особы императорской крови. Вы возглавите департамент полиции, а может, и министерство!
Брошенные мною зерна упали на благодатную почву. Всего моего Таланта едва ли хватило бы обмануть или убедить Геловани, но его сиятельство был немыслимо тщеславен — иначе едва ли занял бы свое положение в неполные сорок лет. И наверняка не собирался засиживаться в этом кабинете и метил выше. Однако для следующего классного чина выслуги по годам было уже недостаточно — требовались особые свершения.
К примеру — поимка преступника, подобного которому столица еще не видела.
— И все же ты просишь невозможного, — вздохнул Геловани. — Даже будь у меня полномочия приказывать полиции в городе напрямую, я даже представить не могу, как…
— Сообщите о преступлении где-нибудь рядом. Наврите про рабочую забастовку и отправьте городовых на Сенную площадь… Подключите Дельвига, в конце концов — он перекроет мосты и улицы из-за Прорыва. — Я махнул рукой. — Я без труда назову вам хоть десяток способов избавиться от полиции, а вы наверняка знаете втрое больше.
— Я бы предпочел знать, что именно ты задумал, — проворчал Геловани. — Точнее — чего именно мне будут стоить твои выкрутасы. Если хоть одна душа…
— Никто. И никогда, ваше сиятельство. Слово дворянина. — Я положил ладонь на грудь. — Что бы я ни делал и чем бы это ни закончилось — ваша помощь останется тайной. Нам не составит труда выставить все самым обычным совпадением. И обещаю, я не…
— Полчаса. — Геловани посмотрел мне прямо в глаза. — У тебя будет полчаса — и ни минутой больше.
— Полчаса, — послушно повторил я. — Полагаю, этого достаточно. И если вдруг что-то пойдет не так…
— Я буду все отрицать, — закончил вместо меня Геловани. — Впрочем, надеюсь, тебе все-таки хватит ума не болтать. Но если ты хотя подумаешь втянуть меня в свои делишки…
— Можете не объяснять, ваше сиятельство. — Я рывком поднялся со стула. — При всем уважении — я что, по-вашему, похож на идиота?
— О нет. Ты похож на наглеца, авантюриста и самого амбициозного и хитрого сукина сына из всех, кого я когда-либо встречал. — Геловани нервно усмехнулся. — Но никак не на идиота. Иначе я бы уже давно выставил тебя за дверь.

Глава 36

— Эй, постой, любезный. — Я поймал шагавшего навстречу городового за локоть. — Куда спешишь? Или стряслось чего?
— Пусти, барин, не до тебя сейчас. — Здоровяк с лихо закрученными кверху усами отстранился, высвобождаясь из моей хватки. — Велено на Покровский идти, а чего уж там — не сказали.
— На Покровский, говоришь?
Я мысленно представил себе карту этой части города. Похоже, городового отправили аж за Екатерингофский канал, и пройти ему предстояло еще где-то с километр.
Хорошо, обратно так сразу не прибежишь — даже если захочешь.
— Туда, туда, барин. А ты бы не гулял на ночь глядя. Если нашего брата куда гонят — значит, точно беда какая-то. Или бомба, или поножовщина, как весной на Апраксином дворе. Или Упыри опять кого загрызли. — Городовой нахмурился и полез в карман кителя — видимо, за папиросами. — Ступай-ка домой лучше. Чует мое сердце — что-то нынче будет этакое.
Еще как будет. До назначенного мною срока осталось еще чуть ли не полчаса, но Геловани уже начал действовать: я встречал уже третьего служителя закона, и все они спешили в сторону Аларчина моста. Да и гражданских на улицах почти не было. Похоже, его сиятельство разумно решил подстраховаться и заодно пустил слух, что этой ночью из дома лучше не выходить.
Впрочем, тех, к кому я собирался наведаться в гости, подобные мелочи уж точно не волновали. Шум моторов и крики я услышал еще чуть ли не от Офицерской улицы в половине квартала отсюда: его благородие барон отмечал свой успех так же, как и воевал: ярко, громко и со всей широтой сибирской души.
Петропавловский не терял времени зря и раздобыл не только адрес и какой-никакой план особняка, но и чуть ли не список приглашенных на вечернее мероприятие. Неприкосновенных особ, на наше счастье, в нем почти не оказалось: высший свет столичной знати не слишком-то спешил заводить дружбу с Грозиным — да и те, кто все-таки явился, наверняка не стали засиживаться. К полуночи внутри останется только всякая шушера: проворовавшиеся чиновники, офицеры с сомнительной репутацией, торгаши — а то и вовсе выходцы из каторжан.
Его благородие был не слишком разборчив в знакомствах.
Зато денег имел в избытке. Я так и не смог точно вспомнить, кому в моем мире принадлежал роскошный двухэтажный особняк на улице… Нет, не Писарева, конечно же. Петропавловский использовал старое название: Шафировская. Похоже, Алексеевской улица даже к тысяча девятьсот девятому году так и не стала. То ли просто не сложилось, то ли великий князь Алексей Александрович решил выбрать для резиденции другое место.
И хорошо: не хватало еще атаковать Грозина из сада, принадлежащего императорской фамилии. Впрочем, сам сад как раз никуда не делся — и туда-то я и направился. На всякий случай свернул с улицы чуть заранее, прошел через дворы и спустя пару минут уже махнул за ограду.
— Пришел, наконец. — Гигантская фигура отделилась от ближайшего дерева и шагнула мне навстречу. — Я уж думал — случилось чего.
— Погоди, еще случится, — усмехнулся я. — Как там, наши все на месте?
— Да вон, сам смотри. — Дед Федор развернулся, указывая на притаившиеся около кустов тени. — Человек пятнадцать будет. И еще трое с той стороны на крыше сидят. Немного, зато свои в доску, люди проверенные. Из наших, сибиряков, и каждый от бога охотник — с пятидесяти шагов белке в глаз промаху не дадут, хоть в такую темень.
Насчет темени дед Федор, пожалуй, погорячился: июнь уже перевалил за середину, и знаменитые питерские белые ночи были в самом разгаре. Впрочем, сегодня небо затянуло тучами, и дома вокруг понемногу затягивал полумрак. Достаточно густой, чтобы спрятать в тени деревьев в саду дюжину вооруженных человек — но целиться он, пожалуй, не помешает.
В самый раз.
— А на той стороне у нас чего? — поинтересовался я. — Господа гулять изволят?
— Изволят. От визга бабского уже в ушах звенит. — Дед Федор насупился и пригладил обгоревшую бороду. — Иди лучше у Константина спроси — он тут чуть ли не с обеда выглядывает.
Я молча кивнул и направился дальше. Со стороны улицы садовую ограду поставили из толстого камня — самое то, чтобы прятаться от пуль. Правда, высоты она была небольшой: примерно по пояс — так что последние метры я одолевал на корточках.
— Вон чего там у них. — Скрючившийся у ограды Петропавловский обернулся и жестом поманил меня к себе. — Только послушайте, ваше превосходительство! Гульба, женщины и шампанское рекой — сплошной разврат! Аж зависть берет.
При желании мы могли бы говорить хоть в полный голос, и на той стороне улицы нас бы точно не услышали: гости Грозина явно развлекались на полную катушку, и мероприятие понемногу подбиралось к той части, когда ужин и карточные игры понемногу переходят в самую обычную попойку, которая рано или поздно закончится дракой и стрельбой в потолок… А может, и не в потолок.
Большую часть публики скрывала трехметровая каменная стена, отделявшая сад при особняке от улицы, но и прямо около здания, и, похоже, внутри движения тоже хватало: через дорогу до нас с Петропавловским доносились голоса, шум и звон стекла — наверное, кто-то разбил бутылку. Несколько машин загнали через ворота во двор, а остальным попросту не хватило места, и они буквально забили все вокруг. Я смог разглядеть примерно с дюжину штук самых разных моделей, от роскошных лимузинов до насквозь проржавевших тарантасов, совершенно по-хамски запаркованных прямо на тротуаре. Призвать горе-водителей к порядку было некому: городовых Геловани убрал со всей округи, а гражданские уж точно предпочитали обходить шумную компанию стороной.
Снаружи ворота сторожили четверо плечистых молодцов, но внутри людей было раз этак в десять больше — и это не считая чьих-нибудь спутниц или профурсеток, которых его благородие согнал в сад на потеху гостям. А уж публика там наверняка подобралась такая, что чуть ли не каждый носил в кармане револьвер — или чего посерьезнее. И даже если Грозин не хранил дома коллекцию винтовок или ружей, схватка с такой толпой уж точно не обещала быть легкой.
— Девок много. — Фурсов подобрался к ограде и устроился рядом. — Не зацепить бы кого.
— Ничего, как начнем шуметь — сразу все разбегутся. А мы этих глухарей ощипаем: зуб даю — к полуночи перепьются. — Я достал из кармана хронометр и взглянул на циферблат. — А там их хоть голыми руками бери.
— Попробуй еще возьми, — мрачно отозвался Петропавловский. — Там их человек пятьдесят, не меньше. И Владеющие найдутся. Как шарахнут чем-нибудь — костей не соберешь… И как с такими воевать прикажете, ваше превосходительство?
— Повоюем, внучата. Есть у меня одна штуковина…
Дед Федор уселся на траву и с кряхтением подтянул поближе деревянный ящик. Большой и явно тяжелый — я сразу сообразил, что внутри оружие. И не очередная пара трехлинеек или даже дорогущих винчестеровских дробовиков, а что-то потяжелее и поосновательнее. Но даже самые мои смелые ожидания оказались весьма и весьма далеко от увиденного.
— Ба-а-атюшки… — пробормотал Петропавловский, сдвигая в сторону крышку. — Это что — пулемет⁈
Его величество «Максим» собственной персоной. Кое-что на грозной железке выглядело не совсем так, как я помнил, однако в целом это определенно был тот самый агрегат. Еще с гладким кожухом ствола, кучей бронзовых деталей и здоровенной коробкой приемника справа, но все-таки уже местного производства, с клеймом тульского оружейного завода, а не довоенный «британец» с фабрики Виккерса.
Образец примерно четырех или пятилетней давности перебрался в ящик не целиком, по пути лишившись бронещита и половины деталей, которые крепились к станку или лафету, однако все необходимое осталось при нем. Не знаю, где сибиряки раздобыли эту игрушку, но она уже определенно не раз побывала в деле: на бронзе и стали хватало потертостей и даже царапин, а когда я протянул руку и коснулся кожуха, внутри забулькала вода.
— Вот какой гостинец, оказывается, был у Фомы для дорогих друзей припасен. Жалко сам не увидит… Но ничего, — Дед Федор кровожадно ухмыльнулся, — мы передадим. Верно, внучата?
— А как же! — Петропавловский вытянул из ящика мягкую матерчатую ленту. — Ты погляди, Вовка — тут патронов триста будет!
— Двести пятьдесят, — на автомате поправил я. — А ну-ка дай сюда. Зарядить надо.
— Во те раз! — Дед Федор хлопнул себя по бедру. — Ты что, Володька, еще и из этой машины стрелять обучен⁈
— Да так… Кой-чего смыслю. — Я подхватил пулемет под кожух. — Помогите, братцы, тут пуда два весу будет.
— Вот радость-то какая. А я-то думал — где нам знатока взять такого, что управится? — Дед Федор похлопал ладонью по ограде. — Давай его сюда наверх. Как раз рылом куда надо наведем.
— А не заметят? — Фурсов осторожно выглянул наружу. — Близко ж совсем.
От нас до автомобилей действительно было всего-то шагов тридцать пять-сорок наискосок через улицу. Охрана у ворот стояла чуть дальше, но даже несмотря на шум попойки в саду кто-нибудь чересчур осторожный вполне мог услышать резкий звук. К примеру, лязг затвора или скрежет стали о камень.
— Да куда им, чертям сиволапым, — захихикал Петропавловский. — Смотри — сторожа уже лыка не вяжут. Не боись, Вовка!
Молодчики у ворот действительно выглядели изрядно подгулявшими. Один даже успел не только отлучиться, но и вернуться обратно с початой бутылкой в руках — и как раз протягивал добычу второму. Тот не стал отказываться и тут же приложился к горлышку. Дисциплина в рядах Грозинского воинства явно хромала, причем на обе ноги сразу.
— Первыми выцеливайте охрану, потом остальных. — Я аккуратно заправил в пулемет ленту. — В безоружных не стреляйте: прибьем кого не надо — хлопот не оберешься.
— Да тут поди пойми, кого надо, а кого нет, — проворчал дед Федор. — На них же не написано.
— Разберешься. Приличные люди по таким местам не ходят. — Петропавловский достал из-за пазухи наган. — Девки с гостями сразу деру дадут. А увидишь, кто за обрез возьмется — вот этих и… того.
— Только не спешите. — Я снова достал из кармана хронометр. — Начинаем ровно в полночь. И первыми пусть наши на крыше стреляют — у них весь двор, считай, как на ладони.
Часовая стрелка уже замерла в верхней отметке, указывая прямо на римскую «двенадцать», но длинная минутная только готовилась догнать короткую соседку. Ползла медленно, будто никуда не торопилась… и все-таки доползла.
— Пора… — прошептал Петропавловский, щелкнув курком. — Давай, Вовка!
— Тихо ты! — Дед Федор перевалился на колено. — Сказано ждать.
Первый выстрел я, кажется, и вовсе не услышал — только кое-как разглядел, как вдалеке на крыше над деревьями Грозинкого сада мигнула вспышка. Зато второй навел изрядно шороху: на мгновение на той стороне улицы вдруг стало тихо, как в гробу — и вдруг кто-то заверещал.
Женский крик взвился до запредельных частот и повис бесконечной дрожащей нотой, но его почти сразу заглушили другие звуки: грохот, звон стекла и отчаянная ругань. На крыше засели всего несколько сибиряков, зато дело свое они явно знали. Весь двор буквально затопила паника — впрочем, ненадолго: в гости к Грозину пожаловала публика, которой пальба уж точно была не впервой — и ответные выстрелы раздались почти сразу.
Сердито загрохотали револьверы, а затем послышался топот сразу десятков ног: почтенная публика спешила убраться из сада в здание или хотя бы под защиту каменной стены, автомобилей и охраны на воротах. Рослые мужики с криками и руганью расталкивали друг друга, опрокидывали женщин на тротуар и, хватаясь за оружие, выбегали со двора на улицу.
Прямо к нам в прицел.
— А вот теперь — пора! — рявкнул я, с глухим звоном опуская кожух пулемета на ограду. — Попляшем, судари!

Глава 37

Затвор лязгнул, досылая патрон. Сердито и хищно, почти как живой, будто «Максиму» и самому уже не терпелось поскорее заняться делом. Недобрая сила под пальцами подчинялась с явной неохотой и рвалась из железа наружу так настойчиво, что ее хотелось пустить в ход прямо сейчас, немедленно.
Но я держался. Терпел, отсчитывая в голове бесконечно-долгие секунды. И только когда стайка вопящих дамочек не самого серьезного поведения в коротких пышных юбках процокали каблуками мимо автомобилей, нажал на спуск. Пулемет рявкнул и принялся злобно лягаться, поливая свинцом улицу перед особняком. Один охранник упал ничком и ткнулся в асфальт лицом, второго снесло швырнуло на капот машины, но дальше очередь ушла вверх и полоснула по металлической ограде и стене особняка, выбивая стекла. Сил управляться с тридцатикилограммовой махиной мне хватало, а вот умение все-таки подвело: слишком уж долго я не брался за подобную технику.
Последний раз, кажется, в шестьдесят пятом году где-то на границе с Китаем.
— Вот так их, Володька! — радостно заорал дед Федор, поднимая обрез. — А ну-ка, братцы, поможем!
Нестройный хор выстрелов грянул сразу и справа, и слева. Сибиряки лупили из всего подряд — винтовок, ружей, револьверов… Кто-то даже умудрялся палить сразу с двух рук, задорно посылая через улицу пулю за пулей. Точность, конечно, хромала, но на таком расстоянии это почти не имело значения. За считанные мгновения мы выкосили охрану у ворот и взялись за тех, кто успел спрятаться между машинами.
Но даже они кое-как защищали только от дроби, картечи и тупоносых пистолетных пуль, а винтовочные прошивали тонкий металл кузовов, как картонку. Я уложил двоих засевших у ограды стрелков прямо сквозь лимузин и принялся за тех, кто еще огрызался из-за ворот. Местным явно приходилось туго: мы за каких-то минуту или полторы выбили чуть ли не дюжину, а тех, кто уцелел, накрывали одновременно с обеих сторон. И спрятаться им было попросту негде: двор простреливался с крыши целиком, а тех, кому посчастливилось удрать от снайперов, поджидали мы с «Максимом».
И подгулявшей и перепуганной братии оставалось только одно: ломиться к особняку, под защиту толстых каменных стен. Что они и делали, хоть и с переменным успехом — я то и дело хлестал в распахнутые ворота короткими очередями, и редкое нажатие гашетки не заканчивалось очередным телом, скорчившемся на траве. Не будь в саду женщин, мы, пожалуй, и вовсе бы залили все там свинцом, снося все, что движется и хоть немного похоже на человека с оружием.
Но пока приходилось осторожничать — и изрядно поредевшее Грозинское воинство очухивалось и даже начало огрызаться из окон.
— Вот там, Вовка! — Петропавловский хлопнул меня по плечу. — На втором этаже справа. А ну-ка угости дружка!
Я шевельнул стволом и из чистого озорства не стал отпускать гашетку, напоследок полоснув свинцом по и без того потрепанным автомобилям. Но на этот раз масштаб разрушений превзошел любые ожидания. Видимо, одна из пуль угодила в бензобак: на Шафировской вдруг стало даже светлее, чем днем, и стоявший на тротуаре прямо у въезда во двор «Руссо-Балт» вспыхнули подпрыгнул на задних колесах, выплевывая алые искры. От взрыва створку ворот отшвырнуло на петлях, а стекла в здании вылетели разом на всех этажах.
— Сейчас пойдем! — Дед Федор ловко подпалил торчавшую из стеклянной бутылки вонючую тряпку. — Дай-ка им напоследок, чтобы головы не подняли.
Для полноценной поддержки штурма одного пулемета было явно маловато, но второго не завезли, так что приходилось работать, с чем есть. Сибиряки уже побросали винтовки и, взявшись за обрезы и наганы, один за другим лезли за ограду и бежали к особняку через улицу.
А мне оставалось только прикрывать их в меру сил. «Максим» снова сердито загрохотал, без разбора поливая огрызавшиеся пистолетной трескотней окна. Я прошелся по обоим этажам и остатками патронов размолол в щепки дверь на фасаде, чтобы никому даже не пришло в голову засесть там, поджидая атакующих. Затвор дернулся в последний раз и замер, выпуская из стальных зубов опустевшую ленту.
Трудяга-пулемет отработал честно, без единой осечки — а значит, настала моя очередь. Я напоследок погладил успевший нагреться кожух, прощаясь, махнул через ограду и побежал через улицу. Приходилось догонять: сибиряки уже вовсю палили по окнам чуть ли не в упор и швыряли внутрь бутылки с зажигательной смесью. Цокольный этаж полыхнул первым, да и на остальных Грозинской шушере, судя по воплям, приходилось несладко.
— Давайте за мной, внучки! — ревел дед Федор. — Покажем господам, где раки зимуют!
Даже со своей хромой ногой старик умудрился меня обогнать: подобрался к дому, влепил в ближайшее окно заряд картечи из двух стволов и за шиворот выудил из-за машины зазевавшегося охранника. Даже не стал бить: просто поднял одной рукой швырнул на асфальт так, что бедняга остался лежать. Где-то во дворе еще лаял револьвер, но пули обходили деда Федора стороной, хоть он и шагал не скрываясь. Будто то ли сам искал смерти, то ли снова перевоплотился в грозное и могучее языческое божество — прямо как тогда, на Апраксином дворе. Огромный косматый силуэт шел прямо сквозь огонь, не выбирая дороги, и я почему-то очень не завидовал тем, кто посмеет встать у него на пути.
— Женщин не трогаем! — крикнул я, догоняя. — И гостей тоже. Не за ними пришли!
— Это уж как получится, Володька. — Дед Федор вытряхнул из обреза опустевшие гильзы и полез в карман за патронами. — Ничего не могу обещать.
Я вздохнул, но спорить не стал: старик только что лишился семьи, и не мне лишать его права мстить. Оставалось только надеяться, что когда мы прорвемся в дом, сибиряки не примутся резать всех подряд, не разбирая пола, возраста и наличия в руках оружия. За свою жизнь я успел повидать и даже сделать немало сомнительной дряни, однако стрелять в женщин уж точно не собирался.
Впрочем, и законных целей пока еще хватало с избытком. Наши стрелки на крыше понемногу зачистили сад, фасад особняка со стороны полыхал, но в доме Грозинская братия продолжала упрямо огрызаться: стоило мне заглянуть в дверь со стороны двора, как где-то внутри загрохотали выстрелы.
— А ну посторонись! Не лезь, Володька — дай-ка я им всыплю.
Дед Федор прижался к стене, высунул в проем обрез и нажал на спуск. Громыхнул выстрел, и в ответ ему тут же послышался сдавленный крик. Я не стал дожидаться, пока раненый очухается или позовет друзей — и сразу рванул внутрь, на ходу доставая из-под куртки «браунинг». Отведенное Геловани время понемногу заканчивалось, и на полноценную и длительную осаду и выкуривание его благородия сотоварищи его определенно осталось маловато.
Впрочем, дело было не только в этом — меня гнала вперед чуйка. Что-то внутри настойчиво подсказывало: Грозин не станет держать оборону и отстреливаться до прибытия городовых. На это нужна отвага, а с ней у его благородия наверняка проблемы: такие люди скорее предпочитают удрать, предоставив разгребать все другим.
Наполненное дымом и запахом пороха нутро особняка встретило меня треском пламени, руганью и криками. Я походя пнул в бок скорчившегося на полу мужика, который пытался дотянуться до лежавшего в паре шагов револьвера, несколько раз наугад пальнул в сторону лестницы — и тут же нырнул в направо, на всякий случай убираясь с линии огня в коридор. Через пару шагов навстречу невесть откуда выскочил высокий тощий юнец в мундире гвардейского полка. На поясе у него болталась кобура, но идиот зачем-то рванул из ножен саблю и с визгом бросился на меня.
Я не стал стрелять — не хватало еще ненароком угробить сынка какого-нибудь сиятельного князя, которому не посчастливилось связаться с дурной компанией. Пацан явно не блистал умом и перепугался до смерти, да и орудовать клинком не умел совершенно — так что я просто перехватил удар, стукнул горе-вояку в висок рукояткой «браунинга» и заботливо опустил на ковер.
И едва успел прижаться к стене, когда с дальнего конца коридора загрохотал пистолет. Не обычный наган — явно что-то посерьезнее и подороже.
— Пошли вон отсюда! Вы хоть знаете, на кого лезете, собаки плешивые⁈
Дым и полумрак надежно скрывали лицо стрелка, однако голос я, конечно же узнал. Чутье в очередной раз не ошиблось и вывело меня прямиком на хозяина особняка. Как я и ожидал, его благородие не собирался встречать врага с оружием в руке и явно спешил на выход — но мое появление изрядно спутало ему карты.
— Отлезь, гнида! — рявкнул Грозин. — Убью!!!
Я высадил на звук остаток магазина и полез в карман куртки за запасным. Будь у меня чуть побольше времени пристреляться, я бы, пожалуй, смог бы залепить пару пуль его благородию прямо в черепушку, но тот и не думал сидеть не месте: стоило моему «браунингу» стихнуть, как среди клубов дыма мелькнула широкая спина.
Я успел выстрелить два или три раза перед тем, как в конце коридора скрипнула дверь, но, наверное, не попал — оставалось только бежать следом. К счастью, Грозину не хватило сообразительности караулить у черного хода, где мой силуэт на фоне двери был бы лучше любой мишени. Напротив, его благородие удирал с неожиданным для такого крупного человека проворством и теперь вовсю петлял между деревьями в саду.
Погоня снаружи вряд ли продолжалась дольше минуты, но мы успели обменяться чуть ли не десятком выстрелов. Я старался не палить попусту, и все же боезапас таял куда быстрее, чем хотелось бы. Впрочем, у Грозина дела шли еще хуже: то ли он не имел привычки носить с собой патроны, полагаясь на Талант и недюжинную силу, то ли успел истратить все раньше — когда «браунинг» сожрал последний магазин и снова загрохотал, в ответ раздалась лишь тишина.
А через два десятка шагов я наткнулся на валявшийся в траве пистолет с отведенным назад затвором. Его благородие отстрелялся, и теперь просто убегал, оставляя за собой капли крови — видимо, разок я его все-таки зацепил.
— Эй, чучело! — позвал я, осторожно шагая вперед. — Стой! Все равно ведь не уйдешь.
Где-то за спиной еще гремели выстрелы и догорал в полумраке июньской ночи особняк. Городовые наверняка спешили на шум, а по моим следам могли следовать не только друзья, но и враги — сейчас это не имело уже никакого значения. Остались только я, Грозин, три или четыре патрона в «браунинге» и желание довести начатое на дуэли дело до конца.
Когда высокая и плечистая фигура выскочила из-за дерева в десяти шагах впереди и ломанулась куда-то в сторону, я выстрелил не целясь, от бедра. И наверняка промахнулся — но потом все-таки заставил себя выдохнуть, и время послушно замедлилось, позволяя действовать уже без спешки: развернуться, поднять «браунинг», подхватить снизу второй рукой — для верности, чтобы ствол меньше дергался. Прикрыть один глаз, как в тире, совместить мушку и прорезь на удаляющейся широкой спине.
И, наконец, выстрелить.
Бам. Затвор дернулся, выплевывая блеснувшую латунью гильзу, и Грозин споткнулся на бегу, будто зацепив ногой какую-нибудь корягу.
Бам. Второй выстрел заставил его перейти на шаг, а потом и вовсе остановиться.
Бам. «Браунинг» лягнулся в последний раз и застыл мертвым железом. А я стоял и смотрел, как темный силуэт в прицеле медленно опускается на одно колено.
— Ну все, отбегался, родной. — Я отшвырнул опустевшее оружие и уже без спешки пошел вперед. — Вот смерть твоя и пришла.
— Обойдешься, — прорычал Грозин, кое-как разворачиваясь в мою сторону.
Я не мог промахнуться. Все три пули совершенно точно попали, куда следует: в поясницу, между лопаток — туда, где у людей обычно находится сердце — и куда-то в область затылка. И все же его благородие явно не торопился умирать.
— Когда ж ты уже подохнешь, зараза? — вздохнул я, оглядываясь по сторонам в поисках чего-нибудь увесистого и, желательно, острого. — Ну не душить же тебя…
— Ишь какой прыткий. Ну подстрелил, догнал — а дальше-то чего? — Грозин сплюнул и с ухмылкой вытер рукавом окровавленные губы. — Один ты тут, дурак — один и помрешь.
Пока трижды простреленное чуть ли не насквозь тело без каких-либо видимых усилий поднималось с залитой кровью травы, я успел подумать, что не так уж много знаю о Талантах и пределах способностей Владеющих в этом мире. Что разумный человек на моем месте дождался бы подмоги или прихватил из дома честно добытую в бою саблю. Что в моем возрасте совершать ошибку и недооценивать противника не просто глупо, а до нелепого смешно…
Впрочем, теперь-то какая разница?
— Ну ладно. Как скажете, ваше благородие. — Я сбросил с плеч куртка. — Душить — значит, душить.
— А вот это вряд ли, — усмехнулся Грозин.
И двинулся на меня, с каждым шагом вырастая примерно на полголовы.

Глава 38

— Да что ж ты такое?.. — пробормотал я, отступая на шаг.
Грозин перевоплощался прямо на ходу: раздался в плечах, чуть сгорбился, будто огромные лапы-ручищи вдруг стали слишком тяжелыми. Грудь разошлась вширь, с треском разрывая одежду. Лопнул ворот на шее, брызнули пуговицы сорочки, а лицо вытянулось вперед, с каждым мгновением все больше напоминая оскаленную звериную морду. Полыхнули в полумраке глаза, отражая огонь далекого пожарища, и во все стороны по саду прокатился низкий утробный рык.
Габариты, надо сказать, впечатляли. Грозин не только стремительно покрывался плотной коричневато-серой шерстью, но и продолжал расти. Я даже успел подумать, что это и вовсе никогда не остановится, однако даже у звериной ипостаси все-таки имелись свои пределы: его благородие вымахал до трех с лишним метров и прибавил где-то с полтонны веса и снова попер на меня, нетерпеливо срывая с плеч ошметки нарядного костюма.
Давненько я такого не видел — лет двести, а может, и больше. В моем мире оборотней считали легендой еще до Петра Великого, а к концу столетия они и вовсе вымерли под корень. Или забрались в такую глушь, что не отыщешь даже с собаками. Надо сказать, я лично изрядно приложил к тому руку… ни, или лапу. Не то, чтобы мне хотелось истреблять или гнать себе подобных, но слишком уж опасными они порой становились.
Особенно те, кто уже хоть раз попробовал вкус человеческой плоти. На таких ночь, голод, злость или фаза луны всегда действовали впятеро сильнее. А иногда им и вовсе напрочь срывало крышу, и тогда я шел по следам из растерзанных трупов. И порой шел неделями — ведь нет и не может быть добычи сложнее, чем суперхищник. Вершина пищевой цепочки, идеальный убийца, наделенный одновременно интеллектом человека и арсеналом самых опасных созданий матушки-природы.
Чего уж там — даже мне порой бывало непросто держать зверя в узде, хоть за сотню лет мы и стали если не лучшими друзьями, то хотя бы союзниками. Я не понаслышке знал, каково это, когда вторая, нечеловеческая ипостась берет верх и готова вот-вот сорваться с привязи.
Именно это сейчас и происходило с Грозиным. Злоба, боль и страх заполнили его полностью, не оставляя места человеческому, а сознание раненого зверя вмещало только одну мысль: драться! Напасть, снести, опрокинуть и разорвать на части хрупкого и жалкого врага, посмевшего бросить вызов мощи родового Таланта.
Однако страха я так и не почувствовал. Было разве что волнение — не тревога, а скорее радостное предвкушение хорошей драки. Мой собственный зверь почуял достойного противника и рвался в бой.
И на этот раз я не стал его сдерживать.
— Здоровый ты уродец. Тяжело хоронить будет, — вздохнул я.
И стянул через голову рубаху. Старая привычка — избавиться от одежды, чтобы не испортить при трансформации. Возиться с застежками времени не осталось, так что брюкам повезло меньше. Ткань жалобно треснула, разошлась, и я перекинулся. Без шума и спецэффектов, куда быстрее Грозина: просто оттолкнулся ногами от мягкой травы и прыгнул, а приземлился уже на четыре лапы, стряхнув по пути ботинки с остатками одежды.
И мир тут же раздался в стороны, впуская сотни недоступных человеческому телу звуков и запахов. В спину будто ударил луч прожектора, высвечивая весь сад до самого здания вдалеке, а рванувший навстречу Грозин замедлился чуть ли не вдвое — и теперь уже не казался опасным. Даже мысли побежали проворее, сбросив все лишнее. Как и всегда: я лишь указывал зверю цель и направление, а действовать он прекрасно умел и сам.
Догонять. Драться. И все.
Я рявкнул, обнажая зубы, и в ответ мне раздался удивленный то ли крик, то ли рев. Изменившаяся пасть Грозина уже не могла производить звуки человеческой речи… Впрочем, мы оба в этом и не нуждались: время разговоров закончилось, и теперь в ходу пойду аргументы посолиднее.
Я метнулся вбок, уходя от удара, и здоровенная лапища, способная переломить мне хребет, лишь неуклюже загребла воздух. Силы и веса Грозин отрастил хоть отбавляй, но скорость все-таки осталась на моей стороне: серое четырехлапое тело работало, как отлаженный и смазанный механизм. Будто и не было этих бесконечно-долгих месяцев, когда я едва мог выжать из себя звериное зрение, лучше чуять запахи или отрастить когти на руке. Еще одна частичка меня вернулась — и на этот раз, кажется, насовсем.
И я только сейчас понял, как по ней скучал. Хотелось, выть, кататься по траве и мчаться, куда глаза глядят. И даже драка с противником чуть ли не втрое больше и тяжелее не казалась чем-то по-настоящему важным и серьезным. Разум понемногу затапливала веселая ярость, и я заигрался: снова увернулся, полоснул зубами по неуклюжей лапе. Потом отпрыгнул, рыча — и закружил, дразня медлительного и неповоротливого врага. Снова напал…
И едва не поплатился: в арсенале Грозина оказались не только когти и зубастая пасть. Приплюснутая мохнатая башка метнулась вперед, и в бок будто ударило пушечное ядро. Меня буквально подкинуло на высоту в полтора человеческих роста, перекрутило в воздухе и впечатало в дерево. К счастью, кости уцелели, и боль не отняла сил, а лишь слегка отрезвила.
— Не валяй дурака… — беззвучно шептал я сам себе, поднимаясь на лапы. — Нельзя!
И стоило начать драться всерьез, как и без того не лучший для Грозина расклад стал и вовсе смертельным. Да, он был больше, тяжелее и куда сильнее. Его удары запросто могли бы расколоть мне череп или превратить внутренности в кашу — имей я глупость снова подставиться. Доставшийся в наследство от отца-сибиряка родовой Талант предлагал уж точно не меньше, чем способности оборотня из другого мира.
Но в таких схватках всегда побеждают не сила и врожденный дар, а опыт. Я столетиями оттачивал мастерство, выращивая из неуклюжего толстолапого щенка двухсоткилограммовую машину смерти с челюстями, способными перекусить стальной прут, и шкурой, которую едва пробьет пуля из винтовки. А Грозин всю жизнь довольствовался лишь жалкими крохами звериной сущности. Ему вполне хватало запредельных для простого смертного мощи мышц, здоровья и крепости тела, способного без следа проглотить урон от трех или четырех пистолетных пуль — а все остальное скорее только мешало. Вторая ипостась лишь портила и без того не ангельский характер, поэтому ее приходилось загонять вглубь. Не случайно Грозин так и не смог перекинуться полностью: Застрял где-то посередине, превратившись в уродливую и нескладную карикатуру с медвежьей головой, загривком и лапами — и почти человеческими ногами и телом ниже груди. Такой облик наверняка эффектно смотрелся бы на обложке книги или киноэкране, но для драки не годился совершенно.
Слишком высокий центр тяжести, слишком длинные берцовые кости — с такими толком не повоюешь на четвереньках, а прямохождение только нагружает человеческий позвоночник мощью мышц, не позволяя Грозину развить настоящую скорость.
Сам не зная того, барон был уже мертв. Я подставил плечо под удар, но зато смог достать зубами ахиллово сухожилие на ноге, а где-то через полминуты перегрыз и второе, опрокидывая огромного противника. Мы вместе покатились по траве, и в какой-то момент Грозин оказался сверху, все полтонны костей, мыщц и жгучей ненависти, однако я уже успел подтянуть задние лапы — и распрямился с мощью сжатой пружины, вкладывая всю силу тела в одно-единственное движение.
Для волка когти не самое главное оружие: слишком тупые и толстые для сражения — куда там до тигриных. Но иногда можно использовать и их. Спину и бока звериной ипостаси Грозина защищала длинная и плотная шерсть, однако на брюхе ее почти не было, и удар вышел на славу. На мгновение даже показалось, что я вообще не встретил сопротивления, вспарывая плоть до самых внутренностей.
От дикого рева заложило в ушах, но он почти сразу перешел сначала в завывание, а потом в панический хрюкающий визг. Я вывернулся из-под гигантской туши и теперь уже сам навалился сверху и просунул морду к шее Грозина, спеша поскорее добраться до горла. Шерсть и складки жира забивали пасть чуть ли не до самой глотки, но я все равно упрямо вгрызался, пока не хрящи не поддались, с жалобным хрустом лопаясь.
Я изо всех сил стиснул зубы и дернул вбок. Грозин больше не пытался сражаться — только бестолково колотил меня по бокам, но с каждым мгновением его удары становились все слабее. И я даже не сразу заметил, что продолжаю терзать уже человека. Кровь хлестала рекой, и вместе с жизнью барона покидал и Талант. Огромные лапы усыхали на глазах, когти втягивались, а запрокинутая к небу морда понемогу обретала прежний вид. Умирающее тело возвращало привычную форму, хрупкую и уязвимую, но я уже успел обжечься дважды — и поэтому орудовал челюстями, пока позвоночник не затрещал, окончательно разделяя голову с изуродованной шеей.
На этот раз, кажется, все. Я оттолкнулся передними лапами и выпрямился — уже в человеческом облике. Ночь выдалась на удивление теплой даже для июня, но тело все равно чуть потряхивало после схватки, так что я вытер ладонью кровь с лица и принялся озираться в поисках хоть чего-то похожего на одежду. Не выходить же к людям голым, да и если вдруг появятся городовые…
— Вот, значит, оно как.
Дед Федор стоял совсем близко, буквально в нескольких шагах. Не знаю, зачем он забрался так далеко в сад — наверное, пошел за мной, как только закончил в особняке. Увидел на траве кровь и стреляные гильзы, двинулся по следам — а потом услышал… что-то. Я представления не имел, как давно он здесь и как много успел увидеть, но, судя по выражению лица, достаточно. И даже чуть больше: оружие в руках говорило само за себя. Стволы обреза смотрели не на меня, скорее куда-то вниз и чуть в сторону, но убирать его дед Федор явно не спешил.
— Володька, матерь божья… — пробормотал он, отступая на шаг. — Кто же ты такой?

Эпилог

— Доиграешься, гимназист. Господом богом клянусь — доиграешься.
Его преподобие определенно был не в духе. И еще как — он и раньше отправлял за мной машину с настойчивым пожеланием явиться срочно, но сегодня все выглядело иначе. Захар всю дорогу молчал, вел осторожно, без привычной бесшабашной лихости — да и вид имел взъерошенный и в высшей степени пришибленный. Втягивал голову в плечи, то и дело тяжело вздыхал и чем-то напоминал замершего и больного воробья, которому приказали явиться на обед к кошке. Похоже, капелланов праведный гнев зацепил своей мощью даже денщика, а уж мне и вовсе полагались египетские казни в количестве многократно превышающем библейский первоисточник.
Дельвиг встретил меня мрачный, как туча. Да и в целом обстановка в кабинете на Почтамтской была не самая приятная. Где-то под потолком сгущались невидимые грозовые облака, и даже сам воздух чуть попахивал озоном — видимо, от избытка уже готового разбушеваться Таланта. Даже гостевое кресло умудрилось легонько кольнуть в бедро, будто желая предупредить — беги, Волков. Или будет худо.
Впрочем, началось все не так уж и плохо: его преподобие вежливо поздоровался, предложил мне сесть и даже задал несколько вопросов. Дежурных и будто бы даже ни к чему не обязывающих: как прошла неделя, как самочувствие, не случалось ли в последние дни чего особенного, где я изволил провести вчерашний вечер…
И только потом полыхнул. С такой силой, что лежавшие на столе бумаги разметало в стороны, окно жалобно звякнуло стеклами, дверь в кабинете заходила ходуном, а меня буквально впечатало в спинку кресла.
— Ваше преподобие… Антон Сергеевич, — Я тряхнул головой и демонстративно поправил лацканы пиджака, снова усаживаясь ровно, — ну нельзя же так, в самом-то деле…
— Можно, гимназист, — недобро процедил Дельвиг. — И даже нужно.
Мне еще ни разу не приходилось видеть своего товарища и покровителя в столь поганом расположении духа. Даже Упырей во дворе на Васильевском он жег с куда большим дружелюбием, чем сейчас зыркал сквозь круглые стекла очков. И я всерьез успел подумать, что где-то мой безупречный план дал слабину. Что у полиции уже набралась дюжина свидетелей, что-то кто-то из сибиряков попался — или решил чистосердечно раскаяться в содеянном и заодно сдать властям всех прочих участников вчерашнего приема у покойного Грозина. Или что Геловани зачем-то решил не рисковать и повесить на меня вообще всех собак разом. Или…
— Да что вообще творится, скажи мне, пожалуйста⁈ — продолжала буйствовать Дельвиг. — Пожар, стрельба, пулемет прямо в городе, трупы… Бардак!
Однако. Я и подумать не мог, что когда-нибудь услышу такие слова от священнослужителя. Но сейчас его преподобие выглядел так, будто собирался не только ругаться, а еще и воспитывать меня подзатыльниками. Или чем похуже — вроде ссылки или даже каторги.
— Не знаю. — Я пожал плечами. — Признаться, я и вовсе не…
— Не знаешь? — ядовито переспросил Дельвиг. — На Коломенском острове горит особняк, городовые находят дюжину трупов и среди них — барон Грозин. Тот самый, с которым у тебя намедни, конечно же, не было никакой дуэли, верно?
— Так точно, ваше преподобие, — кивнул я. — Не было.
— Ну да. Конечно же. — Дельвиг недобро ухмыльнулся. — Его благородие нашли в саду голым и с оторванной головой. И об этом ты тоже ничего не знаешь?
— Не знаю, — снова подтвердил я. — Впервые слышу — и должен сказать, что поражен подобным событием и…
— Довольно! Сам-то подумай, что ты сейчас рассказываешь: Грозин зацепил тебя на балу у Вяземских, а через неделю его привезли домой еле живого. Вчера утром кто-то взорвал твоего друга Кудеярова прямо на Екатерининском канала, и не прошло и суток… — Дельвиг вскочил с кресла и подался вперед, нависая надо мной. — И ты думаешь, тебе хоть кто-то поверит?
Праведный гнев капеллана хлестал во все стороны, щедро смешиваясь с мощью Таланта, но и этот приступ я выдержал. Пожалуй, даже спокойнее и легче, чем предыдущий. Его благородие буквально фонтанировал эмоциями и вот-вот готов был собраться, однако, в сущности, так и не сказал ничего конкретного.
А значит, все не так уж и плохо. Геловани хватило ума не пороть горячку, все наши, включая хромоногого деда Федора благополучно ушли дворами, и городовые примчались к шапочному разбору. Потушили пожар, вытащили раненых, увезли трупы и отыскали разве что следы и три-четыре сотни стреляных гильз. Не так уж мало — и все-таки недостаточно, чтобы отправлять на каторгу порядочных граждан.
Особенно если один статский советник из тайного сыска приложит хоть какие-то усилия, чтобы пустить следствие по ложному следу.
— Ваше преподобие изволит в чем-то меня обвинять? — ледяным тоном поинтересовался я. — Если так — говорите прямо. И я бы хотел услышать доказательства… А еще — узнать, с чего это служителю церкви и капеллану Ордена Святого Георгия так печься о какой-то там перестрелке. Если мне не изменяет память, это дело полиции.
— Да я же о тебе беспокоюсь, болван ты этакий.
Весь гнев Дельвига куда-то улетучился. Не сошел на нет постепенно, а разом исчез, будто где-то щелкнула волшебная кнопка. А мне вдруг стало… нет, не то, чтобы стыдно, но как-то неловко — Геловани уж точно был не из тех, кто не умеет сложить в уме два плюс два, и любые мои выкрутасы так или иначе влияли и на покровителя.
— А полиция работает, — продолжил Дельвиг, вздохнув. — С самой ночи все на ушах, от градоначальника до распоследнего дворника… Давненько у них такой суеты не было — с весны, пожалуй, когда у Апрашки кабак сожгли.
О да. Знай его преподобие чуть больше — пожалуй, уже сожрал бы меня с потрохами, не посчитавшись с прошлыми заслугами. И был бы по-своему прав.
— Ты мне сколько раз помогал. Да и я в твои дела без надобности не лез, сам знаешь. — Дельвиг задумчиво посмотрел в окно. — Хочешь — на дуэлях дерись, хочешь — с княжнами шашни крути… Только всему мера есть, гимназист. Хоть чего сейчас скажи — а палку ты перегнул. И страх потерял уже вконец.
— Ничего. Разберусь как-нибудь, — буркнул я.
— Нет. Уже не разберешься, к сожалению. Ты парень смышленый, спору нет, но и сыскари в столице не валенки, и хлеб свой не зря едят. — Дельвиг протяжно вздохнул. — И покрепче тебя людей ломали. К ним если попадешь — считай, погиб. Сам на себя такого наговоришь, что каторги лет двадцать выйдет, не меньше.
— Разберусь, — повторил я. — Мое дело. А с вас, Антон Сергеевич, тут спроса никакого.
— Никакого, говоришь? — Дельвиг усмехнулся и покачал головой. — С меня спрос еще какой. Геловани к себе утром потребовал — так я еле подштанники натянуть успел. Посадили в машину да повезли. Я уж думал…
— Простите, ваше преподобие.
Странно, что сыскари не приехали ко мне. Адрес апартаментов на Садовой был таким уж большим секретом, и лихие парни из Зимнего могли выяснить его в два счета. Но Геловани почему-то взялся за Дельвига. То ли решил всеми способами придержать нашу сделку в тайне, то ли решил начать репрессии, что называется, с головы… Или задумал что-то весьма занимательное.
Занимательное не для меня конечно.
— В общем, его сиятельство рвет и мечет — уж не знаю, с чего именно. — Дельвиг снова нахмурился. — И с величайшим нетерпением ждет вашей с ним следующей встречи.
— Прямо так и сказал? — кисло уточнил я.
— Этими самыми словами. Да и в целом беседа у нас вышла весьма… интересная. — Дельвиг снял очки и потер переносицу. — В общем, у меня для тебя, гимназист, две новости.
— Начинайте с плохой, ваше преподобие. — Я поерзал в кресле, но почему-то так и не смог найти удобного положения. — Чтобы уж сразу.
— А они обе так себе, дорогой друг, — усмехнулся Дельвиг. — Но — как пожелаешь. В общем, вся канитель с проклятиями понемногу достигла высочайшего уровня.
— Высочайшего? Это… насколько высочайшего? — осторожно поинтересовался я.
— Самого что ни на есть. С сегодняшнего дня указом и личным распоряжением его величества императора и самодержца всероссийского учреждается особая межведомственная комиссия по расследованию… сам знаешь чего. — Дельвиг покосился на дверь и чуть понизил голос, будто даже здесь, в самом сердце штаб-квартиры Ордена Святого Георгия, нас могли подслушать. — И из известных тебе лиц в эту комиссию войдем мы с его сиятельством Виктором Давидовичем и его благородие Петр Николаевич Вольский в качестве советника. И, конечно же, нам понадобится один не в меру прыткий юноша, знающий толк в колдовстве и ритуалах. Ты, случайно, не знаешь такого?
— Приходилось слышать, — тоскливо отозвался я. — Видимо, меня спрашивать уже никто не собирается?
— Отчего же? — Дельвиг пожал плечами. — Если хочешь — можешь отказаться хоть сейчас. Но тогда Виктор Давидович наверняка приложит все усилия, чтобы расследование обстоятельств гибели барона Грозина…
— Понял. Можете не продолжать. — Я махнул рукой. — А вторая новость?
— Формально мы едва ли можем привлечь к работе комиссии человека, не состоящего на государственной службе, да еще и несовершеннолетнего. И Виктор Давидович, как ни странно, совершенно не горит желанием вербовать тебя в ряды осведомителей тайного сыска. Но, к счастью, я могу помочь. — Дельвиг мстительно улыбнулся. — Ты у нас парень прыткий, стрелять умеешь, да и гимназическим дисциплинам как-никак обучен. Пойдешь в Георгиевский полк вольноопределяющимся.
— Вот так и пойду? — проворчал я. — А учиться разве не положено?
— Учиться на ходу будешь. И ежели к осени экзамены на чин не сдашь — я с тебя лично голову сниму. — Дельвиг погрозил мне кулаком. — А документы выправим, не волнуйся. Получишь сразу поручика и довольствие по девятому классу, гвардейскому. Будешь лично при мне вместо Захара — и чтобы никаких… Ты меня понял?
— Понял, чего ж не понять. — Я протяжно вздохнул. — А увольнительные-то хоть положены?
— Это мы посмотрим. Как себя проявишь, — улыбнулся Дельвиг — и поднялся из-за стола, ясно давая понять, что на сегодня разговор окончен. — А теперь ступай. И чтобы завтра был на службе. Здесь же, в восемь утра — как штык!
Россия, Санкт-Петербург, 6 декабря 2023 г.